— Разговаривать не могу… Ничего не знаю. Там семь человек… Не могу разговаривать…
И бросил трубку.
— Семен Ильич, это из органов звонили? — тихо спросил Синица.
— Да нет, из треста! — И, словно поняв что-то, Драгунский заорал — О них думай, которые за завалом! О скамье подсудимых успеем… Понял?
Огромный, багроволицый, с всклокоченными седыми волосами, казалось, прикоснешься к нему — ударит током!
В нарядную с каждой минутой прибывал народ. Вошел командир горноспасателей со своими дюжими бойцами. Прибежал парень спросить, грузят ли компрессор. Ворвался техник требовать кислородных баллонов.
Черненькая носатая врачиха из рудобольницы явилась в «полном параде» — с орденом Красного Знамени, наверно не случайно приколотым в этот предутренний час. Один за другим вваливались «представители» — инспектор, управляющий трестом, начальник комбината.
На голубой шелковистой кальке — на плане горных работ — большой, иссеченный шрамами палец Драгунского отметил то самое место.
— В третьем восточном и в шестом! — сказал он. — К ним можно пробиться либо с тылу, либо прямо через завал, если он позволит!.. Но он не позволит…
В шахте такая жизнь, что в грозную минуту все люди, вплоть до представителей самых третьестепенных, «обозных» профессий, начинают действовать с быстротой и блеском. Толстуха банщица мгновенно приготовила в инженерских кабинках сразу десять комплектов белья, спецовок, портянок, сапог. Ламповщица встречала начальство уже на пороге своего серого домика, обвешанная тяжелыми гроздьями лампочек.
В ламповой уже знали имена пропавших. Сунув начальнику его легкую, «хозяйскую» лампочку-надзорку, девушка шепнула:
— Павловский, Ларионов, Кротов, Кашин…
Она, по-видимому, считала это большим секретом. Но каким-то необъяснимым чудом уже вся шахта знала. И в нарядной, отданной горноспасателям, и в красном уголке, приспособленном под нарядную, и на лесном складе, и в лавах люди повторяли те имена.
У эстакады, приникая то к одной, то к другой черной спецовке, металась простоволосая заплаканная женщина в шубке.
— Товарищ Алексеев, — сказал Драгунский заместителю, которого обычно звал Петей, — возвращайтесь. Займитесь семьями!
Но, прежде чем повернуть, тот прошел еще несколько шагов к клети…
На штреке Драгунский поотстал. Проклятая гадость! Затылок стиснуло свинцовым обручем; в висках, в руках, в ногах болезненно отдавался каждый удар сердца. Но стоять было еще тяжелее… Заложил руки за спину, наклонил корпус так, чтобы собственная тяжесть влекла его вперед, под уклон, и пошел дальше. Стараясь перекричать оглушительный звон в висках, он уговаривал себя: «Все обойдется. Там, за завалом, прекрасные ребята — там Яша, там Павловский…»
Ему, старому горняку, отлично было известно, сколь слаб человек против подземной стихии, и все-таки он немного успокоился, узнав, что там есть надежные люди (хотя, конечно, лучше бы он сам там был).
— Страшно трогать. Слаб кумпол, — сказал управляющий, когда Драгунский подошел. — Тронешь, и все пойдет к чертовой матери.
Словно бы в ответ зашевелилась, задышала песчаная стена. Что-то хлестнуло людей по ногам, едва не повалив.
— Назад! — крикнул Синица и рванулся вперед.
Драгунский схватил ошалевшего парня за плечо и — откуда сила взялась! — отшвырнул к остальным.
Вслед за песком пошла вода. Споткнувшись на бегу, управляющий зачерпнул полный сапог.
— Я же вам говорил! — воскликнул Синица. — Я же говорил!
А Драгунский перевел дыхание и скучным голосом распорядился послать за сухими портянками.
Поток иссяк так же внезапно, как и появился. Горноспасатели вернулись на исходные позиции.
— Придется в обход, — сказал управляющий. — С тылу бить — трое суток, не меньше. А тут не захлебнемся, так часов за шестьдесят пройдем…
Обстановка была ясная. И ни малейшей радости эта ясность не сулила. Оборвавшийся с кровли песок наглухо запечатал часть третьего и шестого штреков, вызвал встряску во всей местной геологии. Были основания ждать плывуна, новых обрушений, чего угодно…
Лезть под «кумпол» казалось невозможным: копнешь разок — все пойдет гулять — не остановишь! Пробить отбойными молотками кривую выработку в обход завала можно. Но это долго.
Драгунский приказал механику взять троих комбайнеров, самых лучших, и любой ценой — пусть хоть машины летят! — пробиваться с тыла. Но и это долго: семьдесят часов. В лучшем случае. При рекордном темпе.