— Такой ужас, Сеня, у нее двое близнецов, — сказала Роза и всхлипнула. — Пойди утешь ее. Скажи что-нибудь… Ты же умеешь…
С той минуты, как женщине в меховой шубке Алексеев, пряча глаза, сказал: «А с вашим мужем пока связи нет», она словно окаменела. Уже пятый час сидела она на диване, не снимая жаркую шубку, не вытирая слезы, не убирая со лба растрепанные волосы.
Уборщица Андреевна приносила ей из столовой бутерброды и чай — не притронулась. Спросила, с кем дети, — та пожала плечами.
— Все одно не спать, — сказала Андреевна. — Я пойду за ейными ребятами посмотрю. Не в себе женщина.
Вечером в контору пришел Драгунский в мокрой спецовке, стянутой проволокой на необъятном животе, со слипшимся от пота седым чубом, торчавшим из-под каски.
— Потерпи! — сказал он, поглаживая черной рукой ее безжизненную руку. — Мы к нему первому пробиваемся. Еще немножко потерпи. Он живой. И здоровый!
Ни Драгунский, ни кто-либо другой на свете не знал, жив ли Кротов.
А Кротов был жив.
Кинувшись догонять Коваленко, он попал под песчаный град и, отступив, понял, что остался один. Глядя на внезапно выросшую перед ним стену, он закричал от отчаяния. А потом вдруг голос пропал.
Он просидел без движения очень долго. Заныли ноги в мокрых портянках. Нос заложило.
Тяжело, будто во сне, Кротов думал о близнецах: как там они без него будут! — наверно, и не вспомнят подросши. Думал о Лене: как ей, бедняге, досталось с ними — то маялись без квартиры по общежитиям, то малыши болели, то ссорились, а теперь только начали жить как надо — и вот все…
А он-то сам… Разве время ему погибать — двадцати четырех лет? Ничего он толком не успел сделать ни себе, ни всем. Пойдет плывун — и словно бы никогда не было на свете такого человека, Кротова Петра.
Эта мысль потрясла Кротова.
Ему вдруг пришло в голову, что откопавшие шестой штрек не смогут узнать, что было в последние минуты… И почему-то ему стало важно, чтоб они это узнали…
Его сразу подняло на ноги и двинуло неведомо зачем в глубь штрека.
Если бы у него был мел, он бы, наверное, сделал надпись, как в книжках: «Погибаю, но не сдаюсь!» Или «Прощайте, товарищи!»
Но мела нет, а углем на угле не напишешь… Да и что писать? Надо что-то сделать.
Под ногу подвернулась толстая лесина.
«Перемычка!» — мелькнуло в мозгу.
Конечно, перемычка! Он построит ее. Он один ее построит! И леса хватит — вон лежат стойки… И еще из рам повыбить можно!
Торопливо, чтоб успеть, чтоб наверстать упущенное, Кротов выбивал из крепежных рам лесины. Потом, плача от напряжения, подтаскивал их к завалу.
Это была тяжелейшая, немыслимая работа, но он не замечал ее тяжести. Это была разрядка после долгих часов отчаяния. Это была надежда.
Удивительная работа у горноспасателей! В несколько отчаянных минут — в воде, или в дыму подземного пожара, или, как сейчас, у завала — они должны оправдать свою должность, оправдать свое существование, выложить все, что копилось годами. Ради этих минут или часов была вся прежняя жизнь.
Целый месяц, или два, или полгода горноспасатель может не быть в «настоящем деле». Человек железного здоровья, шахтер наивысшего класса! Его оторвали от живой работы и заставляют заниматься чуть ли не цирковой гимнастикой, пыхтя, бегать в тяжелом респираторе, потеть за ученической партой, вызубривать горные планы шахт. Зачем?
А потом — «дело»… Ночью заливается тревожный звонок. И, пружиной вскочив, горноспасатель удивительными, заученными по секундам движениями одевается. Все рассчитано: свесив ноги с кровати, он должен попасть в сапоги; гимнастерка натягивается уже на ходу; ремень лежит в фуражке, фуражка — на тумбочке у дверей. От дома до гаража — тридцать шесть шагов (горноспасателям положено жить при отряде)… И вот уже взвыли сирены тяжелых машин.
Навстречу опасности, туда, откуда в ужасе бегут другие, именно туда летит горноспасатель. Будет все как следует — эти минуты окупят год…
Горноспасатели пробивались к вентиляционному. Чем дальше уходили они от штрека, от компрессоров, питавших отбойные молотки, тем труднее было работать.
— Воздух! — орали они, перекрывая неровный стук дрожащих, рвущихся из рук молотков. — Воздух!..
— Будет воздух! Новый компрессор идет, — заверил Синица командира горноспасателей Ивана Акимыча Гаврилюка.
Только что он выяснил, что начальство никого не винит и считает завал несчастной случайностью, которую нельзя было предотвратить. Настроение его заметно улучшилось. Ему хотелось разговаривать, рассказывать, общаться…