— Для успокоения совести, — сказал Коля.
Из тьмы вынырнул Яков Ларионов. Движения его были странны.
— Ура, хлопцы! Ура! Чего ж вы не кричите?
Через минуту все поняли: труба! Резиновая труба! Можно заткнуть щели в перемычке!
Нельзя представить себе подарок, который бы на воле так порадовал! Резиновый рукав, разрезанный на полосы, — это почти спасение…
«Вероятней на десять процентов, — усмехаясь собственной объективности, подумал Павловский. — Даже на двадцать…»
Конечно, на поверхности он переживал бы такое дело совсем иначе, наверное, от тревоги на стену бы лез…
«Как же они там переживают… Семену Ильичу с его гипертонией только этого не хватало…»
Алексеева окружили женщины. Они ничего не спрашивали — только смотрели на него. И это было невыносимо тяжело, словно он мог бы что-то сделать, да не сделал.
Опять то же ощущение: тысяча людей, а может быть, и десять тысяч с радостью кинулись бы вместе с ним вниз, к плывуну, к черту в зубы, только бы что-то сделать. Но на подступах к третьему штреку едва хватало места для десятерых. Они, те десять горноспасателей, были за всех — и за него, и за них вот, за этих женщин…
Кто-нибудь выезжал из шахты, и на всем пути, от клети до штаба, в него впивались сотни глаз, умолявших, требовавших, спрашивающих: что там, какие оттуда известия?
В контору вбежал старик в измазанной глиной спецовке, с бессмысленно горевшей на свету лампочкой. Его маленькое морщинистое лицо, покрытое седой щетиной, было сведено судорогой, словно старик собирался заплакать.
— Как же это?! — крикнул он, люто глядя на Алексеева. — Кольку моего… А меня, гады, в шахту не пускают. Стволовой не пускает, а я с первой-бис.
— Нельзя, отец, — сказал Алексеев. — Успокойся!
— Там свои руки нужны!.. Пусти!
— Там все руки свои… Садись, отец! Сейчас связь будет. Им по трубе телефон передали — шахтофон… Вот женщины будут говорить. И ты поговоришь.
Женщины разом загомонили. Жена Ларионова Галя поспешно достала зеркальце, утерла слезы и улыбнулась.
И десятки рук потянулись за зеркальцем. Как будто мужья смогут увидеть!
Как опишешь разговоры! Шахтофон, похожий на большой наушник, удивительно чуткий прибор: дыхание, кашель, шепот, каждое слово доносил он. Будто не жизнь и смерть, не страшные метры завала разделяли близких, а трепещущая папиросная бумага.
Близко-близко! Далеко-далеко!
А слова говорились обыкновенные: «Ну, как чувствуешь себя?», «Володя, может, что передать?», «Ноги не мерзнут?».
Женщины держались… И мужчины говорили, как полагается: «Еды довольно, портяночки сменили, и теперь жизнь совсем хорошая; получили горячий чай — понемногу выпили, а потом фляжки под спецовку — сердце погреть… Главная просьба — чтоб шли домой и не волновались зря».
Все родные переговорили, и тут подошла Люся и взяла Алексеева за рукав:
— Можно мне? Пожалуйста!
— Только семьи, — сказал Алексеев.
— Я не от себя, — сказала Люся-телефонистка. — Я… от комитета комсомола. Женька! — задыхаясь, крикнула она в трубку. — Женька! Женька!.. Женька, это я!
Снизу донесся его голос, такой же странный и трепещущий. Может, это шахтофон действует, меняет что-то, но никогда еще у Женьки не было такого голоса.
— Люся, Люся! Люся, ты не думай…
Прибыли автокраны. Трубу в скважине приподняли. Но оказалось, что ее конец изогнут и сплющен. По такой кривой дороге ничего не передашь. Операция провалилась.
Но, может быть, все-таки есть выход?