— Я не знаю! — сумрачно сказал управляющий.
— К шестому! — вздохнув, сказали комбинатские.
У завала сидела докторша. Странным в этой черной преисподней домашним голосом она говорила в трубу:
— Это хорошие препараты — урострептин и норсульфазол. Очень хорошие препараты.
Рядом с ней пожилой горноспасатель, сидя на корточках, увязывал в пакет продолговатые коробочки с лекарствами.
— Идем на шестой. Решено! — крикнул кто-то над самым его ухом.
«Проклятый слепой случай! — думал Павловский, рассеянно прислушиваясь к доносящемуся из трубы, с воли, голосу дикторши. — Слепой случай! И лучше бы мне быть на шестом… Ведь этот мальчик — я даже не помню, как он выглядит, — ведь он растеряется и захлебнется там, как кутенок!.. А я, дурак, прибежал сюда, будто они без меня бы не обошлись!»
Странное рассуждение: разве зависел от инженера Павловского выбор места заточения? Но, представьте себе, зависел! Волею случая он очутился на стыке третьего с шестым как раз в то мгновение, когда потек песок. Он мог одним прыжком выбраться из опасной зоны, уйти из блокады и бежать к стволу, к свету, к спасению. Но он сам влетел в обреченную выработку.
Честное слово, не потому, что ошалел от ужаса и потерял ориентировку. Нет, тут другое… Тут сработала сила, еще более могущественная, чем инстинкт самосохранения, — профессиональный рефлекс горняка, толкающий туда, где бедуют другие.
Невозможно понять, как Павловский в какое-то мгновение успел сообразить, что люди остаются в глухой части штрека, что сейчас их отрежет и что он сможет быть им полезен… Да ничего этого он и не думал. Но все-таки вот очутился вместе с ними здесь, в осаде.
Когда, задыхаясь, он обернулся туда, где сходились два штрека, пляшущий луч лампочки осветил уже не тоннель, а глухую стену, поднявшуюся к кровле.
И тут же Павловский услышал свист. Дикий, разбойничий свист, секрет которого знают лишь электровозные машинисты, наследники шахтных коногонов.
Свистел Коля Барышников, десять минут назад въехавший в штрек со своим электровозом. От комбайна прибежали трое.
В зыбком свете лампочек Павловский видел, как удивительно менялись их лица — вытягивались, словно худели.
На непослушных, «ватных» ногах подошел Колин помощник Коваленко, прозванный почему-то «Адмиралом». Его широкое, черное от пыли лицо с нежно-розовыми мокрыми губами было искажено; на виске наливалась кровью ссадина.
— Запечатало… В шестом Кротов остался. Я успел, а он нет…
— Какой Кротов?
— Новый хлопец. С первой-бис перешел. Рыжий… — с трудом шевеля языком, проговорил Коваленко.
— Не дрожи, Адмирал, тебе повезло: ты в компании! — сказал Коля. — Жаль, папирос нет… На миру и смерть красна…
— Не валяй дурака! — перебил Павловский. — Ты соображаешь, что случилось?
Коля длинно выругался.
— Дело очень плохое, — сказал Павловский.
— Ну, так давайте рыдать! — истерически выкрикнул Женька Кашин. — Давайте плакать… Или что?
Где-то совсем близко грохнуло, вероятно в шестом. Потом один за другим раздались еще три удара, словно стреляли из миномета.
Все застыли вслушиваясь. Женька стоял с открытым ртом, тяжело дыша, будто после бега.
Превозмогая оцепенение, Павловский скомандовал:
— Разбирать лес! Строить перемычку.
Люди, словно пробуждаясь от тяжелого сна, зашевелились. И все разом — очень трудно отойти друг от друга в такой момент — двинулись назад, к центру своей тюрьмы. Туда, где застыл электровоз с вагонетками.
В голове у Коли почему-то вертелся стишок, кажется, из «Теркина»: «Жить без пищи можно сутки, можно больше, но порой…» «Сколько это „больше“? Можно ли выдержать без пищи трое суток или четверо, а то ведь за сутки не откопают…»
Обидно и глупо умереть с голодухи.