— Говорит, ротмистр нас всех возьмёт, — перевёл Клоп. На этот раз почти точно. И добавил от себя, уже без улыбки: — Ваше благородие. Его кончать надо. Сейчас. Тихо.
— Верно, — сказал Сомов. — Чего с ним возиться. Отпустишь — он своим всё расскажет. Где мы, сколько нас, куда идём.
— Мёртвый не расскажет, — сказал Клоп. — Мёртвый вообще ничего не рассказывает. Я, ваше благородие, жизнь прожил, знаю.
По кругу прошёл гул согласия. Негромкий, тяжёлый. Люди устали. Люди видели мост, и капитана, и луг. Мальчишка в немецком мундире, который грозит им своим ротмистром, был для них сейчас не мальчишкой. Он был тем самым лугом. Тем самым пулемётом из-за ольхи.
Ленц не понимал слов. Но понимал. Он побелел, сжал кулаки и стоял так же прямо, только подбородок задрожал сильнее.
Кержаков, который всё это время стоял у него за спиной, вдруг сказал, ни к кому не обращаясь:
— Он без оружия.
Все посмотрели на фельдфебеля.
— Велено было, — объяснил Кержаков с той же интонацией, с какой объяснял про пруд и про затворы, — кто без оружия, тех не трогать. Я его без оружия брал. Стало быть, не трогать.
Спорить с колокольней никто не стал.
Гордеев смотрел на мальчика. И думал не о нём.
Он думал о канаве под валом.
— Сядь, — сказал Гордеев по-немецки и показал на корень сосны.
Ленц не сел. Гордеев не стал настаивать. Сел сам, на корточки, у огня, так что смотрел теперь на мальчика снизу вверх. Так проще разговаривать с гордыми.
— Послушай, Пауль, — сказал он медленно, подбирая слова. Немецкие слова шли туго, как патроны в грязный магазин. — На валу пост. Двадцать человек. Ландштурм. Кто они? Ты их знаешь?
Ленц посмотрел на него с подозрением. Потом, будто против воли, кивнул.
— Из Ортельсбургского округа. Из наших деревень.
— Назови.
Ленц помолчал. Потом стал называть, всё так же с вызовом, будто имена тоже были оружием:
— Старый Бартш, кузнец. Мюллер, у которого ревматизм. Гроховский, два его сына. Фельдфебель Кнопп, он был у нас в школе сторожем…
Он осёкся. Видно, сам вдруг услышал, что перечисляет.
— Хорошо, — сказал Гордеев. — Теперь слушай. Нам надо пройти. Мимо вала. Сегодня ночью. Обойти нельзя, ты знаешь это лучше меня. Значит, или мы пройдём тихо, или пройдём с боем. С боем мы пройдём. У нас пулемёт, и у нас сто человек, и они умеют ходить ночью, ты слышал про это от своего ротмистра. — Он помолчал. — Но тогда на валу не останется никого. Ни Бартша, ни Мюллера, ни сыновей Гроховского. Ни сторожа Кноппа.
Ленц смотрел на него. Лицо у него стало белым, как берёзовая кора.
— А если пройдём тихо, — сказал Гордеев, — никто не умрёт. Ни они. Ни мы. Ни ты. Ты проведёшь нас мимо поста. По канаве. Ты знаешь, где канава. Ты подъедешь к костру, как велел ротмистр, и предупредишь их про чертей. Поговоришь. Постоишь. А мы пройдём. А потом ты поедешь дальше, к своему ротмистру, живой. С лошадью. Слово офицера.
Он сказал «слово офицера» и сам удивился, как легко это вышло. Как будто сказал Ветлугин.
Ленц долго молчал. Потом сказал хрипло:
— Это измена.
— Нет, — сказал Гордеев. — Измена — это если мы убьём твоих земляков, а ты мог это остановить. Ротмистру не нужен пост, перебитый ночью в канаве. Ротмистру нужна охота. Он получит её. Завтра. Послезавтра. Но не сегодня и не на этих стариках.
Ленц стоял и думал. Гордеев видел, как он думает. Видел, как в нём борется всё сразу: мальчишеская гордость, страх, любовь к ротмистру, который был для него как бог, и имена. Старый Бартш, у которого он мальчишкой подковывал пони. Мюллер с ревматизмом. Сторож Кнопп.
Ханна у огня подняла глаза и посмотрела на Ленца. Один раз. Ничего не сказала. Просто посмотрела. И отвернулась снова.