Гордеев смотрел на канаву долго.
Пройти по ней можно. Ночью, ползком, по одному. Сто человек. С ранеными на шинелях. Мимо двадцати немцев, которые сидят в десяти шагах выше и смотрят как раз туда, в темноту. Один стон. Одна звякнувшая лопатка. Один чих. И пулемёт в окопе опустит ствол на десять шагов вниз.
Нет.
Он уже собирался уходить, когда Тихоня тронул его за рукав.
По лесной дороге с востока, вдоль подножия вала, кто-то ехал. Один всадник. Ехал шагом, осторожно, без фонаря, и лошадь под ним то и дело оскальзывалась на мокрой глине. Всадник что-то тихо ей говорил. Голос был молодой, почти мальчишеский.
Дорога в этом месте шла по низине, и в низине стояла вода. Всадник остановился, помедлил и спрыгнул, чтобы перевести лошадь в поводу. Он был в трёх шагах от осоки, где лежал Кержаков.
Гордееву не пришлось ничего говорить.
Кержаков поднялся из осоки, как поднимается из воды сом. Одна рука легла всаднику на рот, вторая обхватила его поперёк груди вместе с руками. Всадник дёрнулся раз, другой, засучил ногами в воздухе, потому что Кержаков поднял его над землёй, как ребёнка, и затих. Тихоня в ту же секунду поймал лошадь под уздцы и прижался щекой к её морде, и лошадь, всхрапнув, успокоилась.
На валу у костра никто не повернул головы.
Они уходили назад по воде ещё медленнее, чем пришли. Кержаков нёс пленного под мышкой, не отнимая ладони от его рта, и пленный уже не бился. Тихоня вёл лошадь. Ханна шла последней, оглядываясь на огонь.
В яме под соснами Прохор раздул огонь, и пленного поставили к свету.
Это был мальчик. Лет семнадцати, не больше. Худой, светловолосый, с тонкой шеей, торчащей из ворота слишком большого для него мундира, с пушком над верхней губой. Без каски, в фуражке с кокардой, с пустой кобурой на ремне: револьвер он, видно, обронил где-то в седле и даже не заметил. Глаза у мальчика были голубые и совершенно бешеные.
Он стоял, держа руки по швам, задрав подбородок, и смотрел на русских так, как смотрят гимназисты с картинки, которые попали в плен к индейцам и решили умереть, не издав ни звука. Губы у него дрожали. Но подбородок не опускался.
Вокруг собралась вся рота. Не говорили. Смотрели.
Гордеев подошёл ближе.
Немецкий Гордеева был школьный, из советской школы, с плюсом за старание. Немецкий Ветлугина был получше, гимназический, с Гёте и Шиллером, но где-то глубоко, как монеты в чужом кошельке, и доставать его приходилось на ощупь. Вместе выходило сносно.
— Wie heißt du? — спросил он. Как тебя зовут?
Мальчик молчал. Потом, видимо, решил, что назвать имя не значит выдать военную тайну.
— Lenz, — сказал он. — Paul Lenz. Melder. — И добавил, звонко и гордо, совершенно лишнее: — Melder des Herrn Rittmeisters von Kessel!
Ханна у огня подняла голову.
Ленц увидел её. Узнал. Лицо у него на секунду стало совсем детским, растерянным.
— Hanna? — сказал он. — Hanna Mruga?
Ханна не ответила. Смотрела на него, не мигая. Потом отвела глаза в огонь и так и сидела.
Гордеев знал, что она знает этого мальчика. Видел по её лицу. Знает давно, с детства, как в маленьких лесных деревнях все знают всех. Сын управляющего, мальчишка, который бегал за ней хвостом, когда ей было двенадцать, а ему восемь. И знал, что она ничего не скажет. Не за него и не против. Это был не её счёт и не её решение.
— Куда ехал? — спросил Гордеев по-немецки.
Ленц снова задрал подбородок. Но, видно, гордость распирала его сильнее, чем осторожность.
— Zum Posten! — объявил он. — Господин ротмистр велел предупредить посты. В лесу Waldteufel. — Он произнёс это слово с презрением и с некоторым удовольствием, как произносят слово, которое понравилось. — Лесные черти. Господин ротмистр сказал, что они придут ночью. И что их надо встретить. И он вас встретит. Он всех вас возьмёт. Всех. Он ещё никого не упустил. Никогда!
Голос у него сорвался на последнем слове. Он покраснел и замолчал.
Вокруг огня зашевелились. Немецкого не понимали, но понимали тон. И понимали одно слово, которое мальчик произнёс три раза. Кессель.
— Чего он лает-то? — спросил кто-то.