— Это не собака, — сказал Клоп. — Это баронесса. — Он присел на корточки и обратился к гончей вежливо, по-польски, а потом попробовал выговорить сам: — Вальт… Валь… Вальдра… Тьфу.
Попробовал Сомов. Не вышло. Попробовал Грачёв, подкрутив для солидности ус, и сбился на «фон». Кержаков смотрел на табличку долго, шевеля губами, и наконец, видимо, решил, что выговаривать немецкое имя — это то же самое, что есть из немецкой миски, и отступился.
Собака лежала и терпела всё это с достоинством. Как и подобает баронессе.
Тихоня погладил её по мокрой голове. По рваному уху.
— Тяпка, — сказал он.
Собака подняла голову и посмотрела на него.
— Тяпка, — повторил Тихоня, увереннее.
Собака стукнула хвостом по земле. Один раз. Потом второй.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал запасной. — Это другое дело. А то — Вальд… Тьфу. Тяпка. По-людски.
И рота засмеялась. Тихо, вполголоса, чтобы не было слышно через болото, но засмеялась, первый раз за двое суток. Смеялся Клоп, смеялся запасной, смеялся даже Зимин, протирая очки. Ханна сидела у огня, смотрела на собаку, которую знала щенком на псарне фон Кесселей, и улыбалась. Прохор налил Тяпке в крышку от котелка тёплой воды.
Гордеев смотрел на это и думал, что смех стоит дороже колбасы. Колбасы хватит на день. А такой вечер рота будет помнить до самой границы.
Тихоня с Ханной ушли в разведку, когда в небе погасла последняя зеленоватая полоса над лесом. Вернулись через два часа. Тяпка бежала за ними, как будто ходила так всю жизнь.
Гордеев сразу понял по их лицам.
Ханна развернула карту у огня и показала. Грива, на которой они сидели, тянулась на юг ещё с версту, а потом упиралась в топь. Топь была настоящая, без гатей, бездонная. И через неё, с запада на восток, тянулся старый осушительный вал. Высокий, сухой, поросший березняком. Единственная сухая дорога из этих болот на юг. Ханна провела по валу пальцем. Потом поставила палец на середину и сделала знак, будто поднимает ружьё.
— Немцы, — сказал Тихоня. — На валу. Костёр жгут. Человек двадцать, ваше благородие. Пулемёт при них. Поперёк вала окоп нарыли, рогатки поставили. Ждут.
— Обойти?
Ханна поняла вопрос без перевода. Покачала головой. Медленно и твёрдо. Справа топь. Слева топь. Вал — единственное место.
Гордеев смотрел на карту.
Двадцать человек с пулемётом на узком валу. Взять их можно. Ночью, с лопатками, без выстрелов, как на озере у Хохенштейна. Только там был туман, а здесь его нет. Там были ландверманы в ямах, а здесь окоп и рогатки, и люди, которых уже предупредили. Это не тихая работа. Это бой. А бой на валу будет слышно на десять вёрст вокруг. И по всем постам, по всем девяти тропам, по всем лесничествам загудит телефон, и к рассвету здесь будет всё, что есть у Кесселя.
А у Гордеева на руках раненые. И Тяпка, которая только что впервые за двое суток заставила роту засмеяться.
Он сидел над картой долго. Огонь в яме почти погас.
Обойти нельзя. Драться нельзя.
А пройти надо.
Глава 19
Вал Гордеев пошёл смотреть сам.
Взял Тихоню, Кержакова и Ханну. Тяпку Тихоня оставил у огня, велев ей «лежать», и Тяпка, к общему удивлению, легла и осталась, только проводила его глазами. Шли по гриве на юг, потом по кромке топи, по колено в воде, в темноте, на ощупь, держась друг за друга. Ханна впереди. Луны не было. Звёзды стояли над болотом густо и низко, и в чёрной воде между кочками горели отражения, так что казалось, будто идёшь не по земле, а по небу.
Потом впереди показался огонь.
Вал поднимался над топью тёмной полосой, высокой, саженей в две, прямой, как линейка. По гребню рос березняк, и на гребне, в разрыве между берёзами, горел костёр. Вокруг костра сидели люди. Гордеев лёг в осоку у подножия вала, в сотне шагов от огня, и поднял бинокль. Цейсовская оптика собирала свет даже ночью.
Ландштурм. Пожилые, бородатые, в старых мундирах и фуражках. Кто-то спал, привалившись к брустверу. Кто-то курил трубку. Двое стояли у рогаток, поперёк вала, лицом на север, туда, откуда должны были прийти русские, и смотрели в темноту. За рогатками чернел свежий окоп, а в окопе, на сошках, Гордеев разглядел пулемёт. Стволом вдоль вала.
Справа от вала, у самого подножия, тянулась канава. Старая, осушительная, вдоль всего вала, заросшая осокой и рогозом. По ней когда-то спускали воду с болот. Канава шла от леса на востоке и уходила в темноту на запад, мимо костра, мимо рогаток, мимо окопа. В десяти шагах ниже немцев.