Крамм его тоже знал. Он вырос в этих лесах. Но Хека была его собака. Лучшая собака в своре фон Кесселей, старая, умная, которую он сам вырастил из щенка и которая тонула сейчас в двухстах шагах от него.
Крамм выругался, взял жердь наперевес и пошёл по мху.
Шёл он правильно. Гордеев видел, что правильно. Щупал мох перед собой жердью, ставил ногу только туда, где кочка, обходил ярко-зелёные пятна. Так ходят по болоту те, кто ходил по нему всю жизнь. Он шёл быстро, ловко, и с каждым шагом приближался к собакам, и Хека, увидев хозяина, завизжала ещё отчаянней, и он что-то ей кричал на ходу, ласковое, по-мазурски.
До окна он не дошёл шагов тридцать.
С вышки над гривой ударил одиночный выстрел. Сухой, короткий, совсем негромкий в этой огромной болотной тишине.
Крамм остановился. Постоял. Жердь выпала у него из рук и легла поперёк мха. Потом он сел, медленно, на кочку, словно решил передохнуть. А потом кочка под ним поехала в сторону, и мох раскрылся, и Крамм ушёл в него, как уходят в сон, не крикнув, не взмахнув руками. Только шляпа с пером осталась лежать на мху, рядом с жердью.
Лесники на берегу выпалили по гриве, наугад, оба ствола. Дробь прошелестела по соснам высоко над головами. Потом они повернулись и побежали в лес.
Хека выбралась сама. Как, Гордеев не видел, но выбралась. Вся чёрная, облепленная тиной, она выползла на твёрдое, встряхнулась, постояла, глядя на то место, где был Крамм. Потом подняла морду и завыла. Долго. А потом пошла назад, к лесу, медленно, опустив голову, туда, куда убежали лесники.
Молодая бросилась в сторону, в болото, в кочки, и пропала из виду.
Тихоня спустился с вышки. Подошёл к Ханне. Ханна лежала в кустах и смотрела на шляпу с пером. Лицо у неё было спокойное, только очень бледное. Она не плакала и не радовалась. Она смотрела.
Тихоня постоял над ней. Потом сказал что-то тихо, по-полесски, и Ханна, которая не знала ни одного полесского слова, кивнула.
На гриве никто не сказал ни слова. Кержаков снял фуражку и беззвучно шевелил губами. Гордеев опустил бинокль.
Он думал о том, что Тихоня и Крамм, наверное, могли бы понять друг друга лучше, чем кто-либо на этой войне. Два лесных человека, два браконьера по обе стороны границы, которые всю жизнь знали собак, болота и следы. Один полещук, другой мазур. Один говорил «погоди», другой говорил собакам что-то ласковое на своём языке. И вот один спустился с вышки, а другого нет.
Война.
На ночь встали на гриве. Огонь Гордеев разрешил один, маленький, в яме под корнями старой сосны, чтобы вскипятить воды для раненых. Прохор сидел над ямой, как наседка, и прикрывал огонь полой шинели.
Она пришла, когда совсем стемнело.
Никто не слышал, как. Тихоня сидел на краю гривы, у вышки, привалившись спиной к сосне, и жевал сухую колбасную шкурку, глядя на болото. И вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.
Молодая гончая стояла в двух шагах от него. Мокрая насквозь, тощая, вся в тине и в болотной ряске, дрожащая так, что стучали когти о корень. Рваное ухо висело. Белое пятно на лбу было серым от грязи. Она стояла и смотрела на Тихоню. Не на колбасу. На Тихоню.
Тихоня не шевельнулся. Только перестал жевать.
Потом медленно, очень медленно, протянул ей руку, ладонью вверх. В ладони была шкурка.
Гончая подумала. Шагнула. Взяла шкурку осторожно, одними губами, как берут из рук только у своих. Съела. И легла у его ног, положив мокрую морду ему на сапог, и вздохнула так глубоко и так по-человечески, что у Тихони дрогнуло лицо.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Дождалась.
К огню он пришёл с ней. Собака шла за ним вплотную, касаясь носом его колена, и на людей не смотрела.
Рота оживилась. Впервые за эти два дня, за мост, за капитана, за луг, за Крамма. Люди подвигались, давали место, кто-то протянул собаке сухарь, кто-то кусок колбасы, и она брала, но только когда Тихоня кивал.
На шее у неё был ошейник. Кожаный, хороший, с латунной пластинкой. Перельман наклонился, протёр пластинку пальцем и прочёл при свете огня, медленно, по буквам:
— Вальд… траут… фон… дер… Хайде… грунд.
Наступила тишина.
— Как? — переспросил бородатый запасной из-под Костромы.
— Вальдтраут фон дер Хайдегрунд, — повторил Перельман, уже бегло, с удовольствием знатока.
— Это что ж, — сказал запасной с уважением. — Это её так звать? Собаку?