— Луг у трёх стогов. Возьми след от опушки, там, где они стояли. Он свежий, утренний. Возьми Хеку и молодую. Возьми двух лесников. Найди их. Мне не нужно, чтобы ты их брал. Мне нужно знать, куда они идут.
Крамм молча встал, надел на Хеку ошейник и пошёл к псарне. За ним, гремя сапогами, бросился Пауль Ленц, вестовой, и на ходу, оглядываясь, спросил, можно ли ему тоже.
— Нельзя, — сказал Кессель, не оборачиваясь. — Ты мне понадобишься к вечеру. Поедешь по постам.
Ленц остановился, вспыхнул от счастья и побежал седлать.
Брандт подошёл к ротмистру сзади, с тарелкой.
— Господин ротмистр не доел, — сказал он.
Кессель посмотрел на тарелку. Потом на Брандта. И впервые в жизни ничего ему не ответил.
Гон услышали в четвёртом часу.
Рота к тому времени шла по болоту третий час. Шла медленно, страшно медленно, потому что носилки на болоте — это не носилки на дороге. Под ногами было то твёрдо, то вдруг мягко, и нога уходила в мох по колено, и тогда четверо, нёсшие раненого, останавливались, и вся цепочка позади останавливалась, и ждала, пока вытащат ногу. Ханна вела по отцовским гатям. Гати были старые, из жердей, положенных поперёк, и лежали они не сверху, а под водой, на ладонь или на две, так что сверху ничего не было видно, кроме воды и кочек. Кто не знал, где они, прошёл бы в шаге и утонул. Ханна знала. Она шла по воде так уверенно, будто под водой был тротуар.
Когда сзади, с края леса, запел гон, она остановилась и послушала. И Гордеев увидел, что она не испугалась. Наоборот. Она ждала этого.
Она подозвала Тихоню и Гордеева и стала объяснять. Без слов, руками, по-своему. Показала назад, на лес, откуда шла свора. Показала гать, по которой они шли. Потом в сторону, влево, где среди кочек лежала полоса ровного, ярко-зелёного мха, плоская и чистая, как скатерть. Провела пальцем по этой полосе. Показала, где полоса кончается: там, вдали, тёмное круглое пятно открытой воды. Окно. Потом показала на собак. На мох. На окно. И сделала руками движение, каким выжимают бельё.
Потом показала вперёд. Там, шагах в трёхстах, над болотом поднималась тёмная грива, остров, поросший старыми соснами. А на краю гривы, над кустами, торчала деревянная вышка. Охотничья. Та, что была нарисована карандашом на карте ещё в ту ночь у костра.
Тихоня смотрел, слушал руками, кивал. Потом сказал Гордееву:
— Она говорит, ваше благородие, по мху след положить. До окна. Псы по следу на мох пойдут. Там их и закрутит. А хозяин за ними полезет. — Он помолчал. — С вышки достану.
Гордеев посмотрел на Ханну. Она смотрела на него и ждала.
Это был её счёт. Он знал это с первого дня. Не Кесселя, нет. Кессель был далеко и был её главным долгом, тем самым «Später». Но у сторожки её отца, там, где его расстреляли, были собачьи следы. И кто вёл собак, она знала. Она выросла в этом лесу вместе с Краммом.
— Да, — сказал Гордеев.
Роту Ханна довела до гривы ещё за полчаса. Люди выбирались на твёрдый песок, валились под сосны, и Гордеев велел лечь всем, головы не поднимать, не курить, не говорить. Раненых положили в середине, в ложбине. Сафина с «Гульнарой» Гордеев поставил на краю гривы, на случай, если за собаками пойдут не двое лесников, а рота ландштурма.
А Ханна с Тихоней ушли назад.
Они вернулись к началу гати и прошли от неё влево, по ровному зелёному мху, к окну. Прошли не по-охотничьи, а нарочно грубо, затаптывая мох, ломая пушицу. Ханна тащила за собой на верёвке скатку окровавленных бинтов, которую взяла у Прохора. У самого окна они остановились. Тихоня бросил бинты в воду. А потом оба повернули, и Гордеев, глядевший на них в бинокль с гривы, увидел, как они сделали два длинных шага куда-то в сторону, по воде, и пошли обратно к гриве по второй, невидимой гати, по колено в воде, не оставляя на мху ни следа.
Тихоня залез на вышку. Ханна легла в кусты у её подножия.
Гон приближался.
Гордеев лежал под сосной и смотрел. Сначала из леса на краю болота выкатились собаки. Две. Старая, рыжая, тяжёлая, с проседью на морде, шла впереди уверенно, низко, носом в землю, и голос у неё был хриплый, басовитый. За ней молодая, пёстрая, лёгкая, и Гордеев сразу узнал её. По рваному уху. По белому пятну на лбу, которое мелькало над мхом. Та самая. Со Старой гати, с облавы, с сухарём Тихони.
Собаки дошли до гати. Старая на секунду остановилась, повела носом над водой. И свернула влево. На мох. На запах крови и людей, свежий, густой, такой, какого собаке не пропустить.
За собаками из леса вышли трое. Двое в серых куртках лесников с ружьями. И третий, впереди, невысокий, кряжистый, в шляпе с пером, с охотничьим рогом через плечо и с длинной жердью в руке. Он остановился у края болота, посмотрел, куда ушли собаки, и что-то крикнул им.
Крамм, понял Гордеев.
Собаки шли по мху к окну и голосили. До окна они дошли почти одновременно. И там след кончился. Кончился в воде, в чёрной открытой воде, где плавали, медленно разворачиваясь, белые бинты.
Старая Хека закружилась на месте. Сунулась носом в воду. Отскочила. Снова сунулась, глубже, и вдруг мох под ней поехал, как ковёр по паркету, и задние лапы ушли в чёрную жижу. Хека завизжала. Тонко, страшно, по-щенячьи, совсем не своим басовитым голосом. Рванулась передними лапами на мох, и мох порвался у неё под лапами, как мокрая бумага.
Молодая заметалась вокруг неё, захлёбываясь лаем.
Крамм на краю болота закричал. Закричал на собак, потом на лесников, которые стояли и не двигались. Лесники что-то отвечали и показывали руками на болото, на окно, на гриву, и не шли. Они знали это болото.