Двуколки бросили у края болота.
Дальше колёса не шли. Ханна вывела роту с гребня вниз, через сырой осинник, к месту, где лес кончался не опушкой, а водой. Вода стояла между кочками, ржавая, неподвижная, с радужной плёнкой. Над ней торчали сухие берёзки, тонкие, как спички, и редкие кривые сосенки. Дальше, сколько хватало глаз, тянулось то же самое: кочки, вода, мох, белые пушистые головки пушицы, и над всем этим дрожал тёплый воздух. Пахло прелью и багульником.
Ханна показала на болото. Потом на двуколки. Покачала головой.
Гордеев и сам видел.
Раненых сняли с двуколок и уложили на носилки из шинелей, продев в рукава жерди. Вышло по четыре человека на носилки, и Гордеев с минуту считал, сколько остаётся людей с винтовками, а потом перестал считать. Тех, кто мог идти сам, поставили между носилками. Самого тяжёлого, молодого парня из второго взвода, раненного в живот на мосту, Кержаков взял себе на спину, как берут мешок, только бережнее, и на все уговоры отвечал, что так ему, Кержакову, сподручнее.
Двуколки и фуру скатили в овраг и забросали лапником. Не столько прятали, сколько не хотели оставлять на виду. Битюгов распрягли.
С битюгами вышло тяжелее всего. Сердитый ветеринар, который за весь поход ни разу не улыбнулся, ходил между ними, щупал им ноги, смотрел в зубы и говорил, что лошади отличные, просто отличные, что таких в лазарет давали по одной на полк. Потом попросил разрешения взять их с собой. Гордеев сказал, что нельзя. Ветеринар сказал, что знает. И пошёл снимать с них уздечки.
Отпустил он их сам. Хлопнул каждого по крупу, и битюги, не понимая, отошли на несколько шагов и встали, оглядываясь на людей. Потом один опустил голову и стал щипать траву. Второй подошёл к нему.
Ветеринар постоял, глядя на них, высморкался в огромный клетчатый платок и пошёл к роте, не оглядываясь.
— Чего ж вы, — сказал ему Клоп, неожиданно мягко. — Найдут их. Хорошие кони, не пропадут. Немцы найдут.
— Немцы, — сказал ветеринар с горечью. — Вот именно.
Сафин снял «Гульнару» со станка, станок отдал запасному из-под Костромы, а пулемёт взвалил на плечо, и по лицу его было видно, что никакое болото у него её не отнимет.
Ханна пошла первой. За ней Тихоня. За Тихоней рота, по одному, след в след.
Ротмистр фон Кессель обедал на веранде лесничества, когда к крыльцу подошёл Куно Шлегель.
Лесничество стояло на краю большого леса, у развилки двух дорог, и было похоже на картинку из детской книжки: белёный дом, красная черепица, оленьи рога над дверью, флоксы у крыльца. Здесь Кессель устроил свой штаб, если можно было назвать штабом стол на веранде, карту, придавленную пивной кружкой, и Брандта, который накрыл этот стол белой скатертью, потому что воскресенье.
Куно встал у крыльца. Огромный, в зелёной куртке, с лицом, обгоревшим на солнце, и с травинкой в зубах. Он вынул травинку. Это было уже необычно.
А потом Куно заговорил.
Кессель знал, что так будет. Сегодня было воскресенье, а по воскресеньям Куно Шлегель говорил. Говорил так, будто всю неделю собирал слова в мешок и теперь вытряхивал их все разом, без разбора. Он рассказал про луг. Про стога. Про то, как они ждали с рассвета, и про то, что ландштурмист Мюллер всё утро жаловался на ревматизм. Про то, что русские остановились на опушке, хотя не должны были. Про то, как барон побежал. Как кричал. Как пулемётчики не поняли. Про то, что пулемётчиков нельзя винить, господин ротмистр, они видели русскую форму. Про то, что барон лежит у второго стога лицом вниз и что его надо бы забрать, но русские могли оставить там стрелка. Про пулемёт справа, которого никто не ждал. И про то, что у русских на опушке была девушка в куртке лесника с ружьём, и он её узнал.
— Мруга, — сказал Куно. — Дочь Мруги. Ханна.
И замолчал, потому что слова в мешке кончились.
Кессель сидел неподвижно. Брандт за его спиной замер с кофейником в руке.
Потом ротмистр поставил на скатерть бокал. Медленно, очень аккуратно, точно посередине тарелки. И Брандт, который служил в семье фон Кесселей тридцать лет и помнил ротмистра в кружевном воротничке, тихо поставил кофейник и отступил на шаг.
Кессель не кричал. Он никогда не кричал. Но лицо у него стало совсем другим. Не скучающим, как всю прошлую неделю, и не счастливым, как в тот вечер у дуба, когда он впервые услышал про вишнёвый дым. Злым. Просто, обыкновенно, по-человечески злым, как бывает зол охотник, у которого из-под самого ружья ушёл зверь и при этом задрал лучшую собаку.
Реслинг был негодяй, перебежчик и хвастун. Кессель его не любил. Но Реслинг был его. Его человек, его загонщик, его фигура на его доске. И русский мальчишка-подпоручик, который даже не знал, с кем играет, взял эту фигуру с доски, не прикоснувшись к ней. Чужими пулемётами.
— Со вчерашнего дня они сдаются у Вилленберга и у Найденбурга целыми полками, — сказал Кессель, ни к кому не обращаясь. — Их ведут по дорогам колоннами, по тысяче, по пять тысяч, с офицерами впереди. Их некому стеречь. Мне предлагали взять под конвой полторы тысячи. Я отказался. Мне не нужны полторы тысячи русских. Мне нужна одна рота.
Он встал, опираясь на трость, и подошёл к перилам веранды. Посмотрел на лес.
— И дочь Мруги ходит у неё в проводниках, — сказал он. И впервые за весь разговор улыбнулся. Нехорошо. — Тогда понятно, кто водит их по моим тропам.
У колодца на корточках сидел Крамм и чистил ошейник старой Хеки.
— Крамм, — сказал ротмистр. — Собаки отдохнули?
— Отдохнули, господин ротмистр.