Увидели то, что было видно оттуда. Русская опушка. Русские выстрелы. И русский офицер, в русской форме, с шашкой, бегущий через луг прямо на них, а за ним русский солдат. Атака. Начало атаки. Что он там кричит — за пятьсот шагов, сквозь стрельбу, не разобрать. Да и кто будет слушать, что кричит атакующий?
Пулемёт заработал из-за ольхи длинной очередью. Потом второй, правее, из-под крыши сарая.
Штабс-капитана Рослова скосило на середине луга, у второго стога. Он будто споткнулся, взмахнул фуражкой ещё раз и упал лицом в некошеную траву. Солдат за ним — шагов на двадцать раньше.
И только тогда, когда всё уже было кончено, на том краю над ольхой поднялся человек.
Огромный, в зелёной охотничьей куртке, без каски. Поднялся во весь рост и заревел через луг, страшно, басом, таким голосом, каким кричат на собак, которые взяли не того зверя:
— Feuer einstellen! Halt! Feuer einstellen!
Пулемёты смолкли. Человек в зелёной куртке стоял над ольхой и смотрел на траву у второго стога.
Ханна рядом с Гордеевым тихо, сквозь зубы, сказала одно слово:
— Schlegel.
И вскинула ружьё. Но человек уже присел за ольху, и выстрела не было.
Гордеев не знал этого имени. Но запомнил его. И запомнил голос.
А через секунду оба пулемёта ударили по опушке.
Дальше всё было коротко и жёстко.
Опушку прошило слева направо, по стволам, по кустам, на уровне колена. Посыпалась кора. Кто-то закричал. Рота легла, и легла хорошо, за корни и за пни, но два пулемёта на пятистах шагах — это два пулемёта на пятистах шагах. Из-за ольхи поднялась цепь, редкая, человек тридцать, ландштурм и лесники, и пошла через луг, пригибаясь.
И тогда справа ударила «Гульнара».
Сафин стоял там, где ему было велено, на правом краю, отдельно, в ельнике, и до этой минуты его никто на том краю не видел. Он ударил не по цепи. Он ударил по сараю. Длинно, зло, в одну точку, под самую крышу, откуда бил второй немецкий пулемёт, и бил, пока тот не замолчал. Потом перевёл на ольху. Цепь на лугу легла и стала отползать к своему лесу.
— Отходим! — крикнул Гордеев. — Взводами! В лес! «Гульнара» прикрывает!
Отходили. Перебежками, от дерева к дереву, волоча за шинели тех, кто не мог сам. Сафин бил до последнего, потом подхватил пулемёт на плечо, как вчера на мосту, и побежал последним. Кержаков шёл в хвосте, спиной вперёд, и нёс на руках кого-то из второго взвода, и гудел свою молитву.
Немцы за ними не пошли. Их было мало, и они видели, что русских много. Засада, которая сорвалась, не преследует. Она ждёт другого дня.
В лесу рота нашла двуколки. Зимин стоял при них бледный, с револьвером в руке, и, увидев Гордеева, опустил револьвер и сел прямо на землю.
Никто не говорил «ура». Никто не говорил о бане и о письмах. Грачёв, проходя мимо Гордеева, остановился, посмотрел на него долгим взглядом и молча отдал честь. По-настоящему, по уставу, как отдают ротному. Сомов прошёл мимо, не поднимая глаз.
До полудня шли на восток, глубже в лес, по пунктиру Ханны, подальше от луга. Шли молча. Потом Ханна вывела роту на гребень, на высокую песчаную опушку, поросшую старыми соснами, откуда лес уходил вниз, к долине.
Гордеев лёг за сосной и поднял бинокль.
Внизу, в версте от гребня, шло шоссе. Прямое, прусское, обсаженное деревьями, на Вилленберг. Он нашёл его на карте и нашёл глазами, и долго смотрел.
По шоссе шли немцы.
Не разъезд. Не рота. Колонна. Пехота в серых мундирах, по четыре в ряд, ровно, в ногу, без конца. Батареи на конной тяге, одна за другой, с зарядными ящиками. Обозы. Кавалерия на обочине. Они шли с юга, оттуда, где была граница, оттуда, где была дверь. Шли спокойно, не торопясь, как идут по своей земле, и пыль над ними стояла золотым облаком в полуденном солнце, на версты, сколько хватало глаз.
Франсуа, подумал Гордеев. Это шёл его корпус, с юга, тот самый, который взял Уздау. Взял Найденбург, и Вилленберг, и всё, что лежало вдоль границы. И теперь шёл на север, навстречу тем, кто гнал армию оттуда. Чтобы сомкнуться.
Дверь закрыта. И заперта. И у двери часовые.
Кольцо замкнулось. И рота была внутри.
Глава 18