Рота заорала «ура» второй раз.
А Гордеев пошёл вдоль колонны, на ходу поправляя у людей ремни, хлопая по плечам, и говорил каждому, кому надо, по два слова, вполголоса, не останавливаясь.
Сафину: «„Гульнару“ — на правый край, лесом, отдельно от колонны. Как выйдем к полю, ставь на опушке. Бей по тому лесу, что за полем, когда я махну. Не раньше».
Тихоне: «Возьми троих, кто лучше стреляет. Слева, в кустах. Смотри на тех двоих, что с капитаном. Если кто поднимет на меня ствол — стреляй».
Зимину: «Двуколки и раненые отстают. На полверсты. Встанете в лесу, пока не позову. Если услышите стрельбу — назад, к ручью, и ждите».
Кержакову, ничего не объясняя: «Иди за капитаном. В двух шагах. Когда скажу „держи“ — держи».
Кержаков кивнул и пошёл, не спрашивая. Он не спрашивал никогда.
Клопу Гордеев ничего не сказал. Клоп сам пристроился к двум солдатам штабс-капитана, угостил их махоркой из своего кисета и заговорил о погоде, о бабах, о Варшаве, и солдаты отвечали ему односложно, «да», «нет», «эге», и Клоп, видно, что-то такое услышал в этих «эге», потому что глаза у него стали узкие и цепкие, как в ту минуту, когда он вынимал у кого-нибудь кошелёк.
Шли час. Штабс-капитан впереди, свободно, весело, иногда оборачиваясь и подбадривая. За ним Кержаков, в двух шагах, огромный и безмятежный, как ломовая лошадь. За Кержаковым рота. Двуколки отстали и пропали за деревьями.
Ханна, конечно, не осталась с двуколками. Гордеев обнаружил её рядом с собой минут через двадцать, без платка, с ружьём в руках, и не стал гнать. Она шла чуть позади и смотрела в спину штабс-капитану взглядом, каким смотрят на гадюку на тропе.
Лес поредел. Потом расступился.
Перед ротой лежало поле. Луг, некошеный, по колено, с тремя стогами посередине, шагов на пятьсот. За лугом невысокая стена леса, ольха и берёза, а над берёзами торчала крыша то ли хутора, то ли сарая. Тихо было. Солнце, кузнечики, ни дымка, ни звука. Мирное воскресное поле. Самое удобное в мире место, чтобы поставить два пулемёта на опушке за ольхой и ждать.
— Вот и пришли почти, — сказал Рослов, обернувшись, и показал перчаткой на лесок за лугом. — Там наша застава. Рукой подать. Ведите, подпоручик.
— Рота, стой, — сказал Гордеев.
Рота остановилась на опушке, в тени, недоумевая. Штабс-капитан тоже остановился, уже выйдя на луг шага на три. Обернулся. Улыбка на его лице осталась, но стала тоньше.
— В чём дело, подпоручик?
— Рота станет здесь, господин штабс-капитан, — сказал Гордеев ровно. — А вы пошлите своих людей вперёд. Пусть предупредят заставу, что идём мы. Не то свои по своим ударят. Бывает.
Рослов смотрел на него секунду. Две. Гордеев видел, как в светлых глазах что-то быстро и точно считается, без суеты, как считает хороший шахматист.
— Разумная мысль, — сказал Рослов. — Лучше я схожу сам. Меня там знают.
И повернулся, чтобы идти.
— Держи, — сказал Гордеев.
Кержаков шагнул и положил ему руку на плечо.
Он не успел сжать. Штабс-капитан крутанулся под рукой, как под рукой крутится угорь, с той быстротой, которой учат только в хороших полках и не всех, и выскользнул. Одновременно один из его солдат вскинул винтовку. Не на Кержакова. На Гордеева.
Слева, из кустов, ударил выстрел. Солдат сел, будто ему подрубили колени, и повалился набок. Тихоня не промахивался.
А штабс-капитан Рослов бежал через луг.
Бежал быстро, легко, длинными прыжками, срывая на бегу фуражку и размахивая ею над головой, белой подкладкой вверх. И кричал. Не по-русски. Звонко, отчаянно, на весь луг:
— Nicht schießen! Nicht schießen! Ich bin’s!
Второй солдат бросил винтовку и побежал за ним.
Кто-то на опушке выстрелил им вслед. Ещё кто-то. Гордеев крикнул: «Не стрелять!» — но было уже всё равно.
Потому что с того края луга, из-за ольхи, увидели.