Кержаков нагнулся, взял подпоручика под мышки и вынул из канавы, как вынимают из телеги мешок с мукой: аккуратно, без усилия и без лишнего почтения. Поставил на дорогу. И остался стоять, держа его в том же положении. Сапоги Гордеева касались песка только носками.
Мимо шёл взвод. Взвод смотрел.
Гордеев выждал, пока мухи перед глазами разлетятся. Потом выждал ещё. Фельдфебель держал. Колонна шла. Кто-то в задних рядах прыснул и тут же поперхнулся.
— Фельдфебель, — сказал Гордеев.
— Слушаю, ваше благородие.
— Долго вы меня так держать собираетесь?
Кержаков подумал. Видно было, что он именно думает: честно, основательно, как пашут.
— Покуда не велите отпустить, ваше благородие. Велели поставить — я поставил. Отпускать не велели.
«Буквалист, — отметил Гордеев. — Ценный кадр. Запомним».
— Отпустите.
— Слушаюсь.
Кержаков разжал руки. Гордеев качнулся, и сбоку его тут же подхватил Прохор, кинувшийся с фуражкой наперевес. Кержаков посмотрел на это и ничего не сказал. Подхватывать ему тоже никто не велел.
Гордеев оглянулся на свою канаву. С дороги было хорошо видно, что канава служила колонне не только канавой: полк шёл здесь с рассвета, а на марше до ветру бегают туда, куда ближе. Подпоручик Ветлугин, надо отдать ему должное, сомлел лицом вверх. Прохор проследил за взглядом барина, понюхал воздух и молча захлопал фуражкой по барской спине.
Дальше шли. Обоз, как объяснил по дороге Прохор, отстал ещё позавчера. Хлеба не видели третий день, горячего — и того дольше. Прохор предложил барину сесть на двуколку к полковому фельдшеру: там и тенёк, и мягко, и никто не осудит, все знают, что барин слабенькие. Гордеев отказался. Прохор обиделся и пошёл рядом, поддерживая его под локоть незаметно, как в церкви поддерживают подгулявшего кума.
Тело сопротивлялось каждому шагу. Ноги в узких офицерских сапогах горели, ремень портупеи резал плечо, шашка колотила по бедру с таким усердием, что его бы да в мирных целях. Через полверсты Гордеев начал задыхаться. Жара жарой, но больше тут было непривычки: мальчик Андрюша Ветлугин всю жизнь передвигался преимущественно в коляске, а пешком ходил от коляски до крыльца и обратно.
Ладно, это лечится. Он поставил дыхание, как когда-то ставил его молодым на горных маршах: четыре шага вдох, четыре выдох. Глаза — в спину идущему впереди, дорогу пусть видят ноги. Не думать о воде. Не думать о том, сколько осталось. Ноги отказывают всегда, это нормально, это их работа — отказывать. Решает голова.
Голова у него, слава богу, осталась своя.
Прохор между тем говорил. Испуг выходил из него словами, как пар из самовара. Гордееву это было на руку: он молчал, кивал и слушал.
Через час он знал о себе вот что.
Звали его Андрей Петрович Ветлугин, девятнадцати лет. Имение Ветлугино под Орлом, триста десятин, из них половина «в банке» (тут Прохор вздохнул). Папенька покойник, маменька Варвара Николаевна, сестрица Лизонька, кот Барсик. Зачем Прохор упомянул кота, Гордеев не понял, но запомнил. Александровское училище в Москве, выпуск досрочный, в июле, как война началась. В полк прибыл три недели назад. Писал стихи: про сирень, про луну и про одну барышню из Орла. От вида крови падал в обморок.
— Гуся при вас резать нельзя было, ей-богу, — умилённо рассказывал Прохор. — Кухарка в сарае запиралась, чтоб вы не увидели.
— А солдаты? — спросил Гордеев.
— Что солдаты?
— Как ко мне солдаты?
Прохор замялся.
— Солдаты как солдаты, барин. Народ тёмный. Посмеиваются.
«Ясно, — подумал Гордеев. — Сопляк, который падает в обмороки. Хорошая легенда. Главное, чтобы никто не ждал от неё подвигов».
Взвод он оглядел так, как оглядывают подразделение при приёме дел: по сапогам, по скаткам, по лицам.
Взвод был как взвод. Часть — кадровые, молодые, бритые, с той особой солдатской сноровкой, которая видна по тому, как сидит скатка. Часть — запасные, призванные месяц назад: бородатые мужики за тридцать, тяжёлые, основательные, с руками, как лопаты. Шли все одинаково плохо: на жаре, без воды, без еды, в пыли. Но шли.
Того, что с польским пришёптыванием, Гордеев вычислил сразу. Мелкий, вертлявый, с чёрными усиками и быстрыми глазами ломбардного оценщика: чужой котелок, чужой табак, чужие сапоги. Клоповский. Клоп, мысленно окрестил его Гордеев. Потом выяснилось, что так его и звали во взводе.