– Открою тебе секрет, Цзя. Уверен, этот секрет ты никому не выболтаешь – учитывая, что скоро у тебя не будет языка. – Он подался вперёд на троне и произнёс так тихо, что услышали только мы с ней: – На Увенчании… Я намерен сражаться в одиночку.
Губы Цзя задрожали. Я точно различила, в какой миг она поняла: всё, что должно было, как ей казалось, защитить её – имя рода, сила клана, их политический вес – не имело значения. Для этого принца.
В своей игре она полностью просчиталась.
– Мне не нужны союзники, чтобы укротить дракона, – продолжил он вкрадчивым, тягучим, как тёмный сироп, голосом. – Помощь требуется лишь слабым. Но, как ты знаешь, я не слаб. Я очень могущественен. – Он обвёл широким жестом Кипарисовый павильон и – как я поняла – весь дворец за его стенами. – Всё это – просто представление, Цзя. Спектакль.
Она попыталась броситься наутёк.
Кинулась к выходу, но стражники преградили ей путь обнажёнными мечами. Цзя попятилась, споткнулась и рухнула на колени перед одной из наложниц в задних рядах:
– Сувэнь, помоги мне! Мы же подруги!
Она попыталась вцепиться той в подол, но Ван Сувэнь равнодушно отпихнула её ногой.
Отчаянный взгляд Цзя метнулся к Цзинь Верис. Рыдая, она поползла к ней:
– Скажи что-нибудь, Верис! Мы же вместе пытались избавиться от этой деревенской девки, так ведь? Мы союзницы!
Верис даже не взглянула на неё.
– Стража, – произнёс Тэрэн. – Подведите её к моей наречённой.
Они подчинились. Двое стражников Азалий в красном погнали Цзя вперёд обнажёнными клинками, словно собаку, пока она не оказалась на четвереньках передо мной.
– Императрица отомстит за меня! – визжала Цзя, уже почти утратив рассудок от ужаса. – Она этого так не оставит, деревенская шавка! Она изрубит тебя на куски и закопает в грязи, где тебе и место! – Но, видя, что угрозы на меня не действуют, она перешла к мольбам: – Пожалуйста, госпожа Инь. Простите меня. Прошу, я умоляю… – По её щекам катились слёзы. – Прошу, сжальтесь надо мной. Если мужчина лишится языка, он может хотя бы читать и писать. А женщина без языка – всего лишь животное!
Животное. Я вспомнила ту свинью, распластанную на прилавке мясника в Гуйшане, и мне вдруг стало трудно дышать. Рукоять во вспотевшей ладони сделалась скользкой.
Я почти слышала голос Ма: «Не делай этого. Сиди тихо, не ищи беды».
С её хриплым голосом спорил елейный тон Цыи: «Если вы откажетесь быть жестокой, кто-то другой проявит жестокость к вам».
– Пожалуйста, госпожа Инь… пощадите… – всхлипывала Цзя. Она снова и снова билась лбом о дерево помоста у моих ног.
Я вспомнила, как стояла на коленях на холме, где мы похоронили Живокость, и мечтала о дне, когда все дети смогут учиться грамоте – даже бедные, даже девочки.
«Ваша мягкость будет стоить вам жизни».
Я вспомнила широко раскрытые глаза Бао, когда он прижимался ко мне на Новый год. Я вспомнила сестёр Жуй, которые поверили в меня и отдали мне привязь своей козы. Вспомнила тяжёлую, надёжную руку Ба на моём плече – там, на рынке. Как он заслонял меня от криков мясника, как вёл домой.
«Вы всё ещё рассуждаете как деревенская девчонка, а не императрица».
Я подняла нож. Стражники силой раскрыли ей рот, заглушая крики, – и кровь хлынула, тёмная и тёплая.
Глава 24 Вечная весна
Глава 24 Вечная весна
Как и его отец с дедом, Тэрэн вовсе не родился порочным и злым. Он появился на свет крошечным, слабым и бездыханным.
Роды едва не погубили и мать, и дитя, но, пока госпожа Осень истекала кровью на постели, лекари не обращали на неё внимания. Вместо этого они толпились вокруг младенца – носителя печати, отчаянно пытаясь заставить его сделать первый вдох, чтобы спасти магию, заключённую в его хрупком теле.
Оправившись, госпожа Осень не желала смотреть на сына. Оставив его на попечении кормилицы, она проводила всё время с подругой, Сунь Аи: гуляла по своим садам, выслушивая все пропущенные ею сплетни.
– Хэсинь, – спросила она меня однажды, – почему от женщин всегда ждут любви к тем, кто причиняет нам боль? Почему мы должны заботиться о тех, кто использует нас, как им вздумается, не задумываясь о том, выживем мы или умрём?
Тэрэн был странным ребёнком: тихим и пугливым. Даже хруст ветки или звон стекла могли довести его до слёз. А когда он всё-таки говорил, то произносил лишь краткие отрывистые фразы: «Хочу есть», «Страшно», «Простите».