«Что тут висит? Надо изучить!» – тычет любопытный кабан в объектив камеры грязным пятаком. Если висит проводок или кончик ремешка – пожует, оторвет. Однажды на кабаньей тропе я увидела кусочек ремешка от моей камеры, а через несколько шагов – еще кусочек. Дотянулись… С тех пор внимательно слежу, чтобы кабану не за что было зацепиться и потянуть.
Кабаны, как и медведи, стараются оторвать от дерева и саму камеру, но не всегда хватает сил. Зато легко сдвинут ее так, чтобы смотрела не на чесалку, а куда-нибудь в сторону. Кстати, с этой задачей справляются даже барсуки.
Вандализмом больше всего любят заниматься сеголетки и подсвинки, а вот самки, гипертревожные от груза ответственности за свое потомство, иногда воспринимают низко висящую фотоловушку как опасность и подают своему семейству сигнал «бежать». И убегают. На всякий случай. Но через некоторое время привыкают к странной штуке на дереве и перестают обращать на нее внимание.
Проявляют любопытство и лоси. Как бы высоко мы камеру ни повесили – они все равно дотянутся и обследуют фотоловушку в соответствии со своим спокойным и неторопливым, по сравнению с кабанами, темпераментом. Лось подходит медленно, заглядывает в камеру большим печальным глазом. Обдумывает увиденное, прядая ушами. Трогает фотоловушку губами, лижет языком… Объектив запотевает, и лось удаляется в густом тумане. Все наши лоси были настолько интеллигентны, что не предпринимали никаких попыток повредить камеру. Правда, один лосенок-подросток как-то раз решил о фотоловушку почесаться.
В других заповедниках фотоловушки страдали от волков, рысей и даже енотовидных собак, но у нас за все время работы таких случаев не было. Правда, иногда волки как будто замечают камеру и смотрят пристально прямо в нее. Но этим все ограничивается.
Опытным пользователям фотоловушек известно, что дятлы любят ударять камеру клювом аккурат туда, где расположен датчик движения. Может быть, им мерещится там что-то съедобное. Я уже сбилась со счета, сколько камер нам пришлось чинить после нападений дятлов. На одной из локаций дятел повредил одну за другой две фотоловушки, раздолбав им линзу Френеля. Когда мы приходили обслуживать камеру, эта вредная птица еще и недовольно окрикивала нас.
К моему большому удивлению, оказалось, что белки с удовольствием грызут пластиковый корпус. Мыши объедают резину на проводах. А некоторые птицы используют солнечные батареи, на которых работают камеры, как присады, в результате чего корпус (а то и объектив) камеры оказывается обильно полит птичьим пометом.
Но самые вредные (и самые мелкие) враги фотоловушек – муравьи. Они проникают в фотоловушку каким-то невероятным образом, еще и проносят туда своих личинок. Активность муравьев внутри устройства приводит к сбоям, а то и к поломке.
Зимний паводок
Осенью 2017-го я установила все имеющиеся в наличии фотоловушки в самых «кабаньих» местах. Но все-таки в тот год работа не задалась. В октябре о столбы линии электропередачи близ кордона Липовая гора исправно чесался молодой (около трех лет – клыки едва показались над губой), но весьма упитанный секач. В тех же краях чесалки посещало стадо, состоящее из трех взрослых самок с тремя поросятами-сеголетками. Ко времени гона (в конце октября) я ожидала оживления кабаньей жизни. В лучшие времена секача-малолетку взрослые вепри к самкам бы и близко не подпустили. А теперь один секач – уже хорошо; самки есть – будет и минимальная основа для восстановления поголовья. Но уже в ноябре кабаны стали приходить к чесалкам все реже, пока не пропали вовсе. Куда они пропали?
Это была странная осень. Обычно река Пра в ноябре такая мелкая, что по ней не пройти не только на моторной лодке, но и на байдарке. Зато в болотных сапогах легко перейти ее вброд по песчаным косам. Но не в тот год. В октябре зарядили дожди, в начале ноября выпал обильный снег, но скоро растаял, добавив столько воды, что Пра и Ока начали выходить из берегов – изливаться в низины. Дальше – больше. Вода все поднималась и поднималась, пока в декабре не достигла среднего весеннего уровня.
Декабрь был похож на апрель: темная вода подтопила дороги, бурлила в низинах. Затопила отремонтированные к зиме хатки бобров, заставив их до времени переселиться в хлипкие весенние убежища. Только ранние сумерки и пустая, без птичьего гвалта, серая хмарь указывали на то, что сейчас осень. Но когда выглядывало солнце и тетерева начинали бормотать свою журчащую песенку, можно было обмануться: апрель, как есть апрель.
Пойма Пры наполнилась водой, и мои фотоловушки на «горах» стояли без дела. Почти все звери, кроме редких лосей, покинули затопленный лес. И были правы. Положительные температуры держались до середины января, а затем разлив начал покрываться льдом. В феврале случился проливной дождь, замерзающий на лету. Заливные луга превратились в один сплошной каток, из которого торчали ивовые кусты. Подо льдом что-то булькало и звенело колоколом. Попавшие на лед лоси прижимали уши, пугаясь звона, и робко шагали на длинных разъезжающихся ногах. Кабаны же предусмотрительно покинули долины рек с их водой и льдом и ушли в сосняки.
Зима все никак не наступала, а я рвалась искать кабанов.
Этой зимой они выживали как могли: в заповеднике доступ к привычной еде сначала оказался перекрыт водой, потом льдом. Болота замерзли, в пойменной дубраве желуди подо льдом, а после ледяного дождя и землю водораздела сковало крепким панцирем – все рыло обдерешь.
Затем уровень воды начал падать, и подо льдом стали образовываться пустоты – пустолёдка. В нее устремились небольшие звери типа бобров: идешь по льду, а под ногами у тебя кто-то живой обгрызает кору с ветки с характерным звуком. Крупные звери стали проваливаться ногами в пустолёдку со страшным грохотом, пугаясь самих себя. Осень была странная, а зима и того страннее.
Подкормочные площадки за пределами заповедника дали кабанам единственный шанс на выживание в таких условиях. Вроде и снега почти нет, и мороз слабый, а условия – пессимальнее[36] некуда. Те последние кабаны, что остались тогда в заповеднике, ходили на подкормку в охотхозяйства, рискуя жизнью, наедались зерна или кукурузы и бежали обратно в заповедник, делая в день более 10 км.
Материалы, полученные мной в первый год работы с фотоловушками, показывали, что в зимнее время кабаны чесалки практически не посещают. Это был крайне странный результат, ведь, по литературным данным, кабаны должны наиболее интенсивно пользоваться чесалками именно зимой, во время гона. Что-то здесь было не так.
После выпадения снега чесальный столб возле Липовой горы посетило всего одно стадо. Фотоловушка прислала фото с двумя поросятами-сеголетками, чешущимися о столб. Зимний паводок тогда только начинался, и я ринулась на Липовую гору, пока туда еще можно было пробраться, чтобы пройти по кабаньим следам. Вепри – взрослая самка с четырьмя поросятами – шли по тропинке вдоль линии электропередачи, периодически сворачивая к столбам и почесываясь. Пересекли дорогу и, потершись об очередной столб, углубились в дубраву. Там они интересовались желудями, оставшимися в лиственном опаде, но не слишком. Кабанье семейство держало путь в ивняк, уже залитый темной речной водой. Обнаружив такую незадачу и замочив копыта, кабаны развернулись и, ковыряясь по пути под дубами, двинулись в обратный путь. За кабанами тянулись дорожки грязных следов, пересыпанных дубовыми листьями и желудевыми шапочками.
А ледяная зимняя вода все прибывала. И больше это стадо у фотоловушек не появлялось. Должно быть, и они ушли в более сухие края. Все самое интересное в жизни кабанов той зимой прошло мимо меня.
Я чувствовала себя обманутой. Как же так, неужели моя затея с фотоловушками действительно оказалась «бестолковкой», как говорил Николай Васильевич? Увы, но приходилось с этим согласиться. Первая же аномальная зима показала, что ставить фотоловушки только в пойме реки было слишком наивно. Природа посмеялась над моими ожиданиями. Я рассчитывала, что вепри соберутся в наиболее кормном местообитании – дубраве. Но никак не предполагала, что идеальная, с моей точки зрения, локация этой зимой окажется вовсе непригодной для жизни.
Что же, это был хороший урок. У кабанов очень гибкое территориальное поведение: если им плохо в одном месте, они пойдут в другое, и мы не всегда можем заранее предсказать, где вепри соберутся следующей зимой. Урожай желудей – лишь один из факторов, и он не всегда становится решающим. Поэтому необходимо расставлять камеры в разных местообитаниях – не только в дубраве, но и в сосняках, смешанных лесах и близ болотного массива. Я учла это в последующие годы работы, и теперь локации распределены по заповеднику достаточно равномерно.
К счастью, после странной зимы наступила вполне нормальная весна, и страдания закончились. Оттаяли прошлогодние желуди, двинулась в рост крапива, ожили черви и личинки. Первый в 2018 г. кабан, как бы предчувствуя весну, пришел почесаться о столб электропередачи на Липовой горе в конце февраля. Я побежала бы тропить его, но за мостом через Пру по дороге текла вода темным холодным ручьем.
Несмотря на экстремальные условия того года, летом к фотоловушкам пришло несколько самок с кабанятами-сеголетками. Значит, среди воды и льда кабаны не забыли про гон. Жизнь стала налаживаться, и в следующем году мне уже удалось начать полноценные наблюдения за кабанами.
Чесалка – чтобы чесаться?
Раннее апрельское утро близ кордона Липовая гора. Весеннее половодье подошло почти вплотную к столбам. По разливу плавают утки, не давая покоя рыжей лисе. Она бегает вслед за ними вдоль уреза, но в воду не идет. Иногда ей удается добыть полевку на берегу. Лучше полевка в зубах, чем утка на разливе. По воде бродят лоси, их длинные ноги не боятся ни снега, ни холодной апрельской воды. Вот берегом разлива прошел лось, а за ним кабан. Они не обращают внимания друг на друга. Кабан идет к столбу – тому самому, возле которого висит наша фотоловушка.
Вода уходит, оставляя на лугу слой наилка. Он покрывает спящие еще травы и кусты шиповника. Обсыхающий луг пахнет, как морское дно во время отлива. Скоро луг покроется желтыми цветами чистяка весеннего, очнутся и двинутся в рост летние травы. Поднимется зелень, зацветет ирис сибирский. И вместе с травами поднимется мошкара, вылетят комариные толпы.
Но и «голой» весной расслабляться нельзя. Апрель – время иксодовых клещей. Бесчисленные полчища этих членистоногих сидят на сухой траве. Слепые и глухие, они поднимают передние лапки, на которых находится орган Галлера, их химический и тепловой сенсор. Замерев в позе ожидания, клещ анализирует пространство: не повеет ли теплом, не появится ли в воздухе специфический аромат сероводорода и аммиака? Так пахнут их потенциальные прокормители – от полевки до ежа, от человека до кабана. Тепло и запах животного обещают клещу вкусную кровь на обед и уютный лес из шерсти.
Возвращаясь домой из весеннего леса, мы тщательно осматриваемся: не прицепился ли куда клещ? Не лучшая для него идея – залезть на человека. У нас есть руки, чтобы собрать с себя этих кровопийц еще до того, как они воткнут в кожу хоботки. Собаку мы тоже осмотрим, а лучше – заранее обработаем от клещей. Дикие животные гораздо более уязвимы, но не все в равной мере. Тяжелее всего приходится зверям, которые вследствие своих видовых особенностей испытывают затруднения с вычесыванием себя. Самый знаменитый «клещесборник» – еж. Трудно избавиться от клещей лосям и оленям – у них копыта. За ушами у лося клещи могут висеть гроздьями, ему никак не достать до них. Высокая численность клещей может приводить к истощению и даже гибели молодняка копытных.
Не пропускают клещи и кабанов. Идет по лесу или лугу обычный зверь, еще мохнатый после зимы. И пока не заглянешь в его шкуру, не увидишь, сколько клещей в этот момент выкачивают его кровь, как маленькие безжалостные насосы. А мимо клещей ходят пешком свиные вши – постоянные обитатели леса из подпуши и щетины. Но с кабанами есть один нюанс: они так легко не сдаются! Своим эктопаразитам они не дают покоя всеми возможными способами.
[36] Пессимальные условия в экологии – это наименее благоприятные условия среды, при которых вид может существовать, но не процветает. Чаще всего складываются на периферии ареала вида.