А еще, как установили ученые, купание доставляет кабанам и свиньям настоящее наслаждение. И одного этого уже достаточно, чтобы завести в своем «доме» ванную комнату.
Колыбель из шиповника
Где появляется на свет кабан – будущий обитатель кабаньего города, строитель гнезд, утаптыватель троп? Маленький, теплый, полосатый, он впервые открывает глаза в так называемом родильном гнезде (гнезде опороса) – уютной (или не очень) колыбельке.
Однажды я пришла на кордон Липовая гора, на котором уже целую зиму никто не жил. Никто из людей, я имею в виду. Было начало марта, настоящая «весна света», с крепкими настами и ярким солнцем. Снег отражал солнечные лучи, и все тонуло в прозрачно-желтом свете. Возле бани я нашла волчью лёжку, а у самого кордона все было перерыто кабанами. Когда я затопила печь и дом начал согреваться, из щелей полезли красные клопы-солдатики и зажужжали мухи. Электричество отсутствовало – наверное, где-то оборвались провода, но этого никто не заметил. Замечать было некому.
Я пришла проверять бобровые поселения: перезимовавшие бобры уже начали активно вылезать на поверхность за свежими ветками, пачкая снег илом.
По пути на реку мне все время казалось, что звери смотрят со всех сторон – так чувствовалась их мощная мохнатая жизнь. Возле дороги лежало черное бревно. «Похоже на кабана», – подумала я. Бревно вскочило, ухнуло и, задрав хвост, величественно удалилось в заросли.
Снег покрылся блестящей глазурью, приречные ивняки розовели, желтели. Легко было катиться на охотничьих лыжах по долгим речным старицам. Чтобы снег не прилипал, я натерла лыжи парафином. Огарок свечи у меня всегда валяется в рюкзаке вместе со спичками.
Всего метрах в 100 от кордона я нашла свежую кабанью лёжку-гнездо с подстилкой из травы. Звери и при леснике не особо церемонились, а сейчас, когда его увезли в поселок, и вовсе почувствовали себя здесь хозяевами.
Вечером снежная глазурь отсвечивала перламутром. Появились звезды, подморозило. Из близкого леса доносились какие-то звуки, смазанные древесным шумом. Кордон казался очень маленьким, а лес – большим. Дикая звериная жизнь захлестывала Липовую гору, не обращая внимания на меня, дым из печной трубы, дрожащую в окошке свечу.
На следующий день, разделавшись с осмотром бобровых поселений, я решила немного побродить по округе. Заметила ночные волчьи следы и пошла за ними по крепкому насту. Следы привели на маленькую полянку посреди дубравы, где волки не так давно валялись на снегу и кого-то ели: капли крови, рыжеватый пух. А чуть дальше – большая куча шиповниковых веток.
Подошла поближе и увидела, что это было кабанье гнездо опороса, глубокое, вместительное, с крышей, сделанное практически из одного шиповника. Сизо-красные колючие стволики кабаниха нарвала тут же, на полянке, и стащила в кучу, соорудив свой «шалашик». Другого строительного материала поблизости не было, и первое, что увидели в своей жизни кабанята, едва открыв глаза, был этот самый шиповник. Колючая суровая колыбель.
А что, жизнь в заповеднике предстоит суровая. Надо сразу готовиться. Это вам не Хайфа.
Но есть вещи опаснее шиповниковых колючек. Вокруг пустого гнезда всюду следы кабанихи-матери, крохотные дробные следочки копытец новорожденных поросят и следы волков, скакавших к гнезду, проваливая наст. От поросят остались клочки пуха и несколько капель крови. Даже косточек не осталось.
Самка смогла убежать. Не хочу представлять, что она чувствовала в эту морозную ночь, когда ненужное уже молоко оттягивало соски.
Но кабаны упрямы и жизнелюбивы. Звездная волчья ночь сотрется из памяти, впереди новая беременность и новое шиповниковое гнездо с крышей. Пока самка кабана жива, она будет вновь и вновь доверчиво приносить лесу самое дорогое, что у нее есть, – свое потомство.
Вернувшись в поселок, я рассказала о своей находке Николаю Васильевичу, который тогда еще не ушел на пенсию и занимался кабанами и волками. «Что-то рановато она опоросилась. Все равно выводок бы не выжил, холодно», – сказал он. Записал в блокнот дату (5 марта) и прибавил свое любимое: «Эх, бестолковка».
Потом мне еще не раз встречались кабаньи родильные гнезда – правда, куда менее суровые, сделанные из травы, наподобие небольшого стога. Мама-кабан залезала в гнездо вместе со своими детьми, так что только рыло торчало. А когда уходила по делам, укрывала своих малышей травой, чтобы они не замерзли и чтобы их никто не заметил.
Как посчитать кабанов
Большой Липовогорский Секач
Кабан появляется ниоткуда и уходит в никуда – так мне сперва казалось. Из темного леса выходит зверь и, не дав себя толком рассмотреть, исчезает. Где-то прошло его детство, юность, как-то он дожил до нашей встречи. Наверняка его жизнь была полна приключений. А будет ли следующая встреча? Узнаю ли я его?
Близ кордона Липовая гора лет 17 назад жил огромный секач со светло-коричневой, почти соломенной шерстью. Я назвала его Большой Липовогорский Секач. Правда, я встречала его чаще в сумерках и, возможно, иногда путала с другими секачами. Кабанов в заповеднике тогда было очень много.
Однажды орнитолог, наблюдающий за весенним пролетом птиц, на рассвете долго стоял возле одинокой сосны. И уже когда собрался уходить, случайно разбудил лежащего под сосной Большого Липовогорского Секача. А на другого орнитолога Секач за что-то осерчал и гонял его по поляне. Этот вепрь был царем дубравы, с ним приходилось считаться.
Зимой я видела следы его огромных копыт. Как я уже писала, Секач любил держаться возле самого кордона, никого не стесняясь. Я думала, что территория вокруг кордона принадлежит только ему. Но потом оказалось, что рядом с этим огромным вепрем живет вепрь поменьше – темной окраски. Как-то раз весной я видела их вместе: они бок о бок рылись на одном лугу, искали червей. Как же так, ведь известно, что взрослые секачи не терпят друг друга на одной территории? Стоит лишь получше всмотреться в лесную чащу, как жизнь перестает вписываться в теорию из учебника.
Возможно, больших секачей на Липовой горе было несколько, и тогда мой Большой Липовогорский Секач оказывался неким собирательным образом. Ведь совсем редко его удавалось хорошо разглядеть.
Уже тогда мне очень хотелось понимать, как устроен мир заповедного вепря, как он живет свою небольшую скрытную жизнь, но слишком много оставалось простора для фантазии.
Лесная чаща непроглядна, особенно летом. Ночью я стою на крыльце кордона и слушаю дубраву. Со стороны реки доносятся визг, рычание и хрюканье. Сколько ни вглядываюсь в темноту – бесполезно. Над головой мерцают звезды. Пролетает, хрипло каркая, цапля. Где-то кричит сова. Я тихонько иду к краю поляны. Застываю, вся превратившись в слух. Как бы я хотела уметь правильно переводить для себя лесные шорохи, речные всплески, звериные шепоты.
На берегу маленького озерка, где проходит линия электропередач, кабан чешется о столб, пропитанный креозотом. Конечно же, это Большой Липовогорский Секач. На мелководье озерка следы огромных копыт и грязевая ванна – купалка, в которой ворочался тяжелый зверь. Я узна́ю об этом завтра, когда обнаружу на столбе следы грязи и щетинки с кабаньих боков. Но в темноте мне не увидеть самой ночной мистерии.
Кудрявая дубрава прячет в себе зверей, глушит их голоса, а трава маскирует следы. Осенью лес становится прозрачнее, картина проясняется. Но все равно, сколько бы я ни ходила по лесу, мне все время кажется, что я лишь скольжу по поверхности. Я вижу жизнь обитателей леса не лучше, чем отдыхающий на пляже – жизнь глубоководных морских рыб.