Гнездо кабана: Истории из заповедника: читать начало книги онлайн

Биологическое сигнальное поле пойменной дубравы составляют пение лазоревки, стук желны, писк полевки, хруст снега под копытами лося, лосиный помет, лосиный погрыз, лосиный след, гнездо кабана Лосеногого, которое он обустроил в тростнике, следы Лосеногого, дерево, о которое чесался Лосеногий, волчий вой, раздающийся на закате, звук тревоги (что-то вроде «ууух»), издаваемый кабанихой Черной…

Можно продолжать бесконечно. Всюду – информация. Всё – информация.

Отдавая должное самой концепции, не все зоологи считают термин «биологическое сигнальное поле» (БСП) удачным. Например, А. В. Михеев предложил заменить слово «биологическое» на «зоогенное», а «сигнальное» на «информационное». В своих работах он пользуется понятием «зоогенное информационное поле» (ЗИП), делая акцент на информационном содержании создаваемых животными сигналов.

Самое краткое и емкое определение БСП автор этого понятия формулирует так: совокупность специфических и неспецифических изменений среды организмами. Значит, изменил среду, вольно или невольно, сделал шаг – сделал «запись» в БСП. И, как говорится, живи теперь с этим.

Люди, посещая и осваивая лес, тоже формируют свое БСП. Например, в заповеднике есть сеть квартальных просек, на пересечении которых стоят квартальные столбики – как правило, деревянные, окрашенные красной масляной краской. Звери, обнаружив их, тут же сделали какие-то выводы и вовлекли столбы в свое БСП. Рыси и волки полили мочой, а кабан… А с кабаном, крупным секачом, однажды произошел казус. Найдя свежевыкрашенный, благоухающий краской столб, он стал о него тереться так старательно, что повалил. Сам же ходил потом с красными боками, пока не перелинял.

Итак, всюду информация, всё – сигнал. Создаваемые животными сигналы могут быть короткоживущими, вроде объявлений-однодневок, а могут быть монументальными, как памятники.

Песня живет, пока звучит. Затухли звуковые колебания – среда «забыла» песню. Хлопок бобрового хвоста по воде, сигнал опасности для других бобров, прокатился по излучинам реки и умолк. Дольше – но чаще всего не более одной-двух недель – продержатся следы на песке или глине. Мочевая метка черного хоря представляет интерес для соплеменников около 20 дней, метка выдры – до месяца. Несколько месяцев, а то и лет почва «помнит» тропы, натоптанные кабанами. Десятки лет своего информационного значения не теряют повреждения коры на сигнальных деревьях (чесалках). Но дольше всего живут разного рода убежища.

Тростниковое гнездо секача Лосеногого за одну весну растащит полая вода, тогда как описано волчье логовище в скалистой местности, существующее около 700 лет! Но это ерунда по сравнению с постройками настоящих норников. Известны норовища песцов, существующие более 5000 лет, и барсучьи городки – не менее 8000 лет.

Звуки, запахи, следы и порои – все это важная оперативная информация для современников. Волки, рыская по лесу, только тем и занимаются, что считывают информацию о возможных жертвах. Молодой кабан, пришедший с соседней территории, тщательно обнюхивает следы своих сородичей, обходит и изучает деревья-чесалки и старые тропы. Вспомним того секача, который в 1961 г., проходя насквозь восточную часть заповедника, отметился во всех кварталах, впоследствии густо заселенных кабанами. Сейчас вся она размечена многолетними чесалками, но вряд ли мы ошибемся, если предположим, что первые насечки на стволах деревьев сделали клыкастые первопроходцы.

Прошли годы, давно умерли былые кабаны, а сосна-чесалка с их насечками так и осталась стоять. Она не только памятник прошедшей эпохи, нет. Вместе с другими долгоживущими элементами сигнального поля эта сосна связывает разные поколения зверей. Внуки и правнуки нынешних вепрей придут к ней по старинным родовым тропам. Насечки на столбе электропередачи соединят жизни Большого Липогорского Секача и красавца Лосеногого. Метка на сигнальном дереве несет сиюминутную информацию о том, кто последним о него терся. Но само сигнальное дерево передает более глубокий месседж: эта территория пригодна для обитания, останься на ней, молодой кабан, не ищи лучшего.

Вот, к примеру, молодой барсук обнаруживает старинное городище, где жили его предки, и вместе с этим обретает всю их мудрость. Ведь раз городище просуществовало столько лет, значит, оно имело оптимальное расположение, обеспечивающее его обитателям безбедное существование.

Систему долгоживущих сигнальных элементов даже называют «аппаратом памяти» биоценоза. Зачем придумывать что-то новое, зачем поднимать целину? Природа экономна. В сети чесалок, троп и пороев закодирован опыт использования пространства.

Исходя из этой концепции, я и решила расставлять фотоловушки возле деревьев-чесалок – как наиболее долгоживущих элементов БСП кабана. Я полагала, что все появляющиеся на территории кабаны будут возле них так или иначе отмечаться.

Катыш: от фотоловушки до фотоловушки

В бесснежный период мы судим об использовании чесалок кабанами только по данным с фотоловушек. Но вот зимой, когда выпадет снег, можно узнать еще кое-что. Сколько чесалок кабан посещает в день? Как их посещение вписано в кабаний распорядок дня и как связаны с ними другие объекты БСП кабана? На эти вопросы можно ответить, если тропить кабанов, отметившихся возле чесалок. Фотоловушки, передающие данные на электронную почту, сдают нам этих кабанов с потрохами. Раньше надо было ходить и искать след, подходящий для тропления, а теперь мы приходим туда, куда «указала» нам фотоловушка.

Вот, например, 7 февраля в 15:52 фотоловушка сняла пегого кабанчика, в котором я легко узнала подсвинка Катыша. Имя ему, сам того не подозревая, дал инспектор, дежуривший на мосту через Пру. Он рассказал мне, что видел «вот такого кабанчика» – и показал рукой от земли невысоко. «А толстый! Как каты́ш!» – округлил руки по сторонам, показывая на себе, какой толстый и как переваливается с ноги на ногу.

Я посмеялась и решила, что пусть будет Катыш. Подсвинок соломенной окраски с темными пятнами на боках и темным рылом, будто вечно выпачканным в земле. Ни с кем не спутаешь.

Что было у нас 7 февраля? В конторе заповедника – ученый совет. Пока мы отчитывались о проделанной работе в теплом и светлом актовом зале, Катыш поднялся с тростникового гнезда под ивой, взошел на пригорок и проследовал метров 50 до чесальной сосны, где его подстерегала моя фотоловушка.

Пожалуй, меня лично бы вполне устроило, если бы все наши зимы были бесснежными, мягкими – «сиротскими». Думаю, и кабаны меня бы поддержали. Однако есть одно обстоятельство. На сплошном снегу остаются четкие отпечатки следов зверя, никто никуда не скроется.

Зоологи из теплых стран могут нам позавидовать – благодаря снежным зимам мы имеем уникальную возможность проследить суточный ход зверя во всех подробностях. Другой способ сделать это – использовать спутниковые ошейники и маячки, передающие информацию о местонахождении объекта исследования.

Со спутниковыми ошейниками ходят тигры, леопарды, зубры, сайгаки, северные олени. С передатчиками, закрепленными на толстой коже, плавают киты и тюлени. С легкими GPS-GPRS-маячками на солнечных батареях летают птицы. Однако спутниковые ошейники – это дорого и непросто. Для начала крупного зверя надо отловить, усыпить, а потом закрепить на его теле ошейник с передатчиком. И в случае кабана это самое сложное. На что его крепить? Ведь шеи в привычном понимании у него практически нет. За массивным загривком сразу следует конической формы голова, через которую кабан спокойно снимет любой ошейник, если его не затянуть очень туго. Осложняют дело и специфические повадки: все теплое время года кабаны купаются, что превращает ошейник в большой ком грязи. Чесание о деревья тоже не щадит дорогостоящую аппаратуру. Возле чесалок часто и находят ошейник, а освободившегося от него кабана и след простыл. Пробовали вместо ошейника использовать шлейку, но в густых зарослях кабаны цеплялись ею за кусты. Так что и это была не лучшая идея. Из-за таких особенностей считается, что кабаны очень неудобные звери для проведения телеметрических исследований. Однако наши западные коллеги продолжают над этим работать.

В принципе, тропление по снегу и спутниковое прослеживание решают одну и ту же задачу. Только в одном случае GPS-навигатор находится в руках исследователя, идущего по следу кабана, а в другом – на самом кабане. Тут есть нюансы. Идя по следу кабана, человек может узнать, что делал его подопечный: рылся ли, чесался, встретился с другим зверем, убегал от хищника или нашел и жевал вонючий пакет из-под рыбы, притащенный в лес из поселка лисицей. В случае же с ошейником картина кабаньей жизни будет нарисована куда более крупными мазками, зато значительно масштабнее. Ошейник поможет выявить дальние перемещения кабанов, что очень затруднительно сделать, тропя зверя собственными ногами. Я надеюсь, что когда-нибудь мы в заповеднике сможем заняться и спутниковой телеметрией, но пока каждый год, как только выпадает снег, я отправляюсь тропить кабанов – наматывать километры по их следам. Из всех полевых работ, которые я выполняю как зоолог, это мое самое любимое занятие.

Позволю себе небольшое лирическое отступление.

Как-то я шла по следу кабана и думала о том, что тропление зверя в чем-то сродни автостопу. Помню это чувство, это открытое и легкое состояние, когда стоишь на обочине трассы и ловишь машину. И всё впереди. И совершенно непонятно – что именно впереди, но нет тревоги, только веселый ветер в голове. Где ты окажешься через несколько часов? Там ли, где планировала оказаться?

Но автостоп мой вместе с юностью отошел. Теперь моя трасса – глубокая кабанья борозда, уходящая в заросли. Встав на кабаний след, я снова не знаю, куда именно выйду и когда. Муж спрашивает: «В какое время и где встречать?» Я отвечаю: «Это от кабанов зависит». А в голове пролетает веселый сквознячок. Встаю на кабанью тропу и иду по ней – куда-то заведет?

Во время автостопных поездок случалось всякое. Попадались люди добрые, смотревшие по-родительски на девчонку с рюкзаком, от избытка юных сил штурмующую пространство. Кто-то вспоминал свои 17 лет и весело подмигивал. Кто-то просто молча вез. Кто-то душу изливал. А от кого-то приходилось и отбиваться. Но автостоп – это такая вещь: ты выходишь на дорогу и принимаешь ее, какой бы она ни была. Без обид.

И тропу кабанью принимаешь целиком, со всеми ее кривулинами. Бесполезно роптать на зверя, сутки назад прошедшего по своим делам сквозь густой ивняк. Не мог обойти по светлому березняку? А начнешь негодовать – рухнешь в сугроб или получишь снега за шиворот. Кабан на своей тропе не может быть не прав. Лезь за ним в ивняк смиренно. Что ивняк, что широкая просека – благодушие, только благодушие. И открытое сердце.

Тропление общения со зверем напрямую не предполагает. Наоборот – не спугнуть бы. Поэтому тропим «в пяту» – то есть против движения зверя, уменьшая вероятность встречи. Но это в теории, а на практике часто не знаешь, где сейчас кабан – спит он в гнезде или уже дышит тебе в спину, подойдя по своим же следам.

Кабан – черный ящик, незнакомец. Как и водители машин, проезжавших мимо меня, когда я стояла на обочине дороги и голосовала. Целые миры проезжали мимо меня, целые миры – останавливались.

Кабан – не человек, но и в его голову не влезешь, как бы он ни казался по сравнению с нами прост. При встрече на тропе никогда не можешь быть уверенным, как поведет себя зверь: замрет в задумчивости, убежит или будет атаковать.