— Хорошо, просто круто! Увидимся завтра!
Хуан взглянул на мать, а та вздохнула и сказала:
— Приходите днём. Вы не сможете нас увидеть, но мы будем здесь.
— А вы всегда тут?
— Да и это тоска смертная! — Хуан показал язык.
— Здорово, тогда я буду тебя навещать! Завтра, и послезавтра, и послезавтра, и потом…
Хуан обнялся с мамой и улыбнулся, глядя, как Джейми уходит по велодорожке, повторяя «и потом, и потом», пока не скрылась в темноте.
М. К. Хьюитт
Голод
Как считала Эмилия, самое лучшее в Хэллоуине — конфеты. А родителей всё это вообще не интересовало. Они просто дожидались, пока она вернётся домой, побродив с друзьями по району, а потом отправлялись на вечеринку в соседний дом к Майерсам. Не переедай сладкого, чтобы живот не заболел — предупреждала мама Эмилию, но та и не думала слушаться. Она уже перешла в старшие классы. И сама решала, что ей делать.
Еле дождавшись, когда за родителями закроется дверь, девочка кинулась в гостиную и вывалила добычу из наволочки прямо на пол. Тут же жадно сцапала свою любимую конфету, но вдруг замерла. Среди сластей обнаружился чёрный пакетик, перевязанный красной лентой. Такого в своих трофеях Эмилия не помнила. Она нахмурилась, выронила конфету и схватила таинственный пакетик. Может, его кто-нибудь подбросил, когда она отвернулась? Пакетик был очень-очень лёгким. Внутри Эмилия нашла записку и пригоршню чего-то, смахивающего на красные мармеладки. Из любопытства она развернула записку.
НЕ ЕШЬ.
Эмилия насупилась. Это что, какой-то розыгрыш? Старшеклассники из соседней школы всегда издевались над мелюзгой и, похоже, жить без этого не могли. Может, они как-то испортили мармеладки — подумали, что так будет прикольно. Сцена с этими типами так и предстала у Эмилии перед глазами: наряженные в сумасшедших учёных, с хихиканьем раздающие свои жуткие экспериментальные конфеты. По спине пробежали мурашки. Девочка отодвинула пакетик подальше, решив с ним не связываться.
Через несколько часов, когда с другими конфетами было почти покончено, внимание Эмилии снова перекинулось на пакетик. Он так и лежал нетронутым. Дразнил её. Одна ведь не повредит, правда же? Что самого плохого может случиться? Если конфетка окажется дрянной, её можно просто выплюнуть.
Прежде, чем она успела себя отговорить, рука сама протянулась и схватила горсть мармеладок.
— Поехали! — пробубнила Эмилия, закидывая их в рот.
Сперва вкус оказался сладким. Даже приятным. Затем стал меняться. На кислый. Горький. Металлический, словно от монетки. И вкус крови. Эмилия скорчила гримасу и с трудом сглотнула. Вкус так и вцепился в язык, гоня мурашки по всему телу.
Эмилия не помнила, как её одолел сон. Но по пробуждении всё тело ломило.
Что-то ощущалось… по-другому.
Зудела кожа. Горло пылало огнём. Стучали зубы. Эмилия, ещё не очнувшаяся до конца, доковыляла до ванной, щёлкнула выключателем и застыла на месте, уставившись в зеркало. Девушка, которая смотрела на неё оттуда, выглядела совсем иначе. Волосы были длиннее. Зрачки расползлись во весь глаз, поглотив радужку. Ногти казались острее и больше смахивали на когти. Даже одежда, ещё вчера вечером свободно свисавшая, теперь неприятно жала.
Неистово колотилось сердце, Эмилия подняла трясущуюся руку и коснулась зеркала, а потом своего лица. Протёрла глаза, крепко зажмурилась, а затем взглянула опять. Никаких изменений. Паника сжала горло. Такого не могло быть по-настоящему. Просто не могло быть.
Эмилия услыхала крики. Кто это кричит? Но, лишь когда в ванную ворвались родители, задыхающиеся и вытаращившие глаза, до неё дошло, что вопит она сама. Мать и отец застыли на пороге. Эмилия была в той же самой одежде. И сама выглядела почти прежней. Но, чем дольше присматривались родители, тем яснее понимали. Это не вполне их дочь. Не совсем. Первым к ней двинулся отец: медленно, осторожно, с опаской. Что бы там ни было, они смогут с этим справиться. Должны. Потихоньку-полегоньку. День за днём. Об альтернативе он старался не думать.
В тот день они не говорили о случившемся. Ни единого слова. Мать бродила по дому, как в полусне, принимаясь за домашние хлопоты и бросая их, ничего не доводя до конца. Отец всё время держался рядом и присматривал. Эмилия хранила молчание. Она не понимала, что нужно говорить.
Вечером, когда стемнело и пришлось включить свет, мать принялась готовить ужин, больше по привычке, чем по необходимости. От запаха материнской стряпни Эмилия только морщилась. Это не вызывало у неё аппетита. Вообще нисколько. Нет. Эмилия жаждала чего-то другого. Сырого. Красного. Для барбекю на выходных отец купил мяса и внезапно это стало единственной мыслью Эмилии. Рот наполнялся слюной, стоило только подумать о мясе. И без разницы, где его взять. Оно просто требовалось и всё тут.
Родители пытались кормить её чем-нибудь другим, но успеха не добились. Особенно когда Эмилия куснула отца. Они поняли, что это уже не их дочь, не совсем. Тело девочки перекосилось, кости сместились так, как вообще не должны были. Глаза залило чернотой, голос стал нечеловечески-гортаннным и она забилась в неистовых судорогах, переменившись до неузнаваемости.
Той ночью родители Эмилии сделали свой выбор. Решили, что если будут кормить дочь, то она придёт в себя. Может, не полностью, но в достаточной мере. Приступы или «помрачения», как это называла мать, улягутся; хотя бы на некоторое время. И они продолжили кормить Эмилию. Вот такая сделка, и она сработала, хоть и ненадолго.
Потом поползли слухи. Оказалось, что такое произошло не с одной Эмилией. Десятки подростков по всему городу проснулись с таким же голодом. Поговаривали, что это вспышка эпидемии. Заболевание. Правительство затеяло исследования, собирая всех заражённых подростков в одном месте.
Но родители Эмилии не пошли на это. Они понимали, что будет, если их дочь заберут. Поэтому не подавали виду. Они старательно притворялись, будто обычная жизнь продолжается. Нужно только кормить Эмилию. Если её кормить, всё будет в порядке.
Но обычную жизнь было уже не вернуть.
Один день перетекал в другой и, казалось, тени в доме всё больше удлиняются, чернеют и вызывают страх. При каждой кормёжке что-то менялось во взгляде Эмилии, в её движениях. Как будто та девочка, которая прежде смеялась и играла с друзьями, понемногу превращалась во что-то… иное. Что-то зловещее.
Такое напряжение нарастало не только в семье Эмилии. Оно чувствовалось во всём городе. Люди больше не улыбались, а шептались в каждом закоулке, в каждом магазине и в каждой гостиной. Подростки пропадали. Людьми завладел страх. Отчаяние усиливалось. Было лишь вопросом времени, когда правительство раскопает про «помрачения» и за Эмилией придут.