— Пусти меня полизать, чуточку полизать, мальчик, пусти, пусти меня туда, пусти залезать и полизать…
Тот хвост опоссума, что заменяет ведьме язык, потихоньку вытягивается между её губ. Цепкий розовый отросток шарит по моему носу, задевая ямочку на верхней губе, а затем проскальзывает в левую ноздрю. Чувствую, как он проползает по узкому проходу. Всё глубже залезая в нос, ведьмин язык щекочет меня, но её ладонь так сильно зажимает рот, что невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я дёргаюсь на матрасе, вдавленный тяжестью её тела. Если я не сумею освободиться от ведьмы, то задохнусь.
— Ещё, ещё этой слааадкой, слааадкой гущи…
Ведьмин язык вычищает левую полость носа, обвивает носовую раковину и хрящевину, а затем его кончик высовывается из правой ноздри. Внутри моих пазух её язык завязался пульсирующим узлом. Сейчас ведьма в полном экстазе, даже закатила свои слизистые гляделки.
— Слааадкозююююльки…
Ведьма медленно убирает свой язык, как верёвочку у говорящей куклы, опять скручивая его в пазухах, прежде, чем втянуть обратно в рот. Смакуя лакомство, она причмокивает и вертит шеей.
— Слааадкозюльки, слааадкозююююльки, дай немножко этих сладких-пресладких слааадкозюююлек…
Моё тело подскакивает на кровати.
Каким-то кусочком сознания я понимаю, что это был просто сон — просто сон, — но остальная часть разума никак не сообразит, почему на меня всё ещё давит вес чьего-то тела. И чей язык облизывает мне ноздри?
Мои руки обхватывают ведьму. Теперь уже я её поймал. Ведьмино тело весит гораздо меньше, чем я воображал, — одни только сухие палки-конечности. Оторвать её от меня и вздёрнуть в воздух совсем нетрудно.
Зрение приспособилось к темноте и наконец-то можно хорошенько разглядеть лицо, зависшее над моим собственным.
Это Саймон. У нас в кровати Саймон. Это его крохотное тельце извивается надо мной. Высунутый язык жадно шарит в воздухе.
— Слаадкозюльки, — шепчет он. — Дай этих сладких-преслаааадких слааадкозююююлек…
Мальчик, мой мальчик, а в глазах безумие. Исступление, которого я никогда не встречал у людей в его возрасте. Если на то пошло, в любом возрасте. В его разуме что-то пошатнулось. Надломилось..
— У меня совсем кончились сладкозюююльки! — завывает он, облизывая губы. — Папочка, дай твоих… Хочу сластей, папочка, хочу, хочу твоих сладкозююююлек…
И правда, его ноздри окружены слабыми потёртостями. Он их вычистил досуха. Наверное, мальчик лазил и лазил туда, пока ничего не осталось. Оба его источника опустели, но он жаждет ещё немножко.
Ещё немножко моих сладкозюлек.
Хейден Робинсон
Сласти миссис Кинг
Томми Морган уже выдохся и чуть не ревел, о чём никто не подозревал, потому что на нём была пластиковая вратарская маска. Он прошагал весь квартал, что для такого пухлого ребёнка было многовато. Всю ночь напролёт вокруг сновали дети в разнообразных хэллоуинских нарядах. Носились ведьмы на метёлках; рычали и щерились пластиковыми клыками вампиры; то и дело проверяли, не размоталась ли туалетная бумага, которой они заменили бинты, мумии. Всем им конфет давали, а вот Томми — нет.
В конце концов он глубоко вздохнул и побрёл по дорожке к маленькому домику, где жила миссис Кинг.
Толпа сомкнулась за спиной мальчика. Яркий мир цивилизации, вместе со всеми насмешками и осуждением, потонул в его мыслях, словно корабль. Дорожка впереди петляла куда сильнее, чем позади. Вместо улочек и белых домов по сторонам виднелись деревья и клочки побуревшей травы.
А ночь, подумалось Томми, становится всё темнее. В голове не умещалось, как это может быть. Темнее ночи ничего нет. Это был голос наития. Мальчик словно бы ощущал, как дорожка у него под ногами соединяет два различных мира. Один, что остался за спиной — район с его домом — мир света. То пространство всегда было светлым и ярким, даже когда день сменялся темнотой. Ты мог видеть свет, мог его чувствовать.
Мир, куда он забирался всё глубже, был иным. В конце дорожка приведёт Томми в мир тьмы. Вещи, на свету невидимые и неосязаемые, тянулись, чтобы схватить тебя, а, может, даже и утащить. Мальчик представлял, как ему в ногу в любую секунду вопьётся ветка-рука и вздёрнет в воздух, а потом швырнёт на землю. Его поглотят грязь, черви и подземные камни.
Забеспокоятся ли родители? Томми в этом сомневался.
И правда, из теней тянулись ветки, но ни одна не хватала мальчика и не пыталась растерзать. Так что Томми шёл и шёл себе по дорожке.
Наконец он добрался туда, куда хотел попасть. За деревьями виднелось небольшое открытое пространство и Томми увидел, что дорожка заканчивается перед воротами домика. Домика миссис Кинг. Коричневая кровля, похожая на шоколадные плитки, сияла под светом луны, что белой лампочкой сверкала в тёмных беззвёздных небесах.
На ходу Томми глазел на лужайку перед домом. Она заросла нескошенной травой, вымахавшей почти в рост мальчика. Ступеньки парадного крыльца стерегли садовые гномы с рыболовными крючками и в красных колпачках. На их довольных розовощёких физиономиях Томми заметил застарелые грязные кляксы. Весь этот дворик просто обязан был лучиться приветливостью, размышлял мальчик, но было тут что-то ещё… а что может встретиться в хэллоуиновскую ночь, кроме жутиков?
Томми замер у нижней ступеньки, уставившись на дверь. Ржавой ручкой и торчащими щепками она напоминала что-то из старинной сказки, то, чем могла бы гордиться ведьма, которая любит маленьких детишек на ужин. Мальчик понимал, что это полная глупость. Ведьм не бывает, а поедающих детей — тем более. И даже, если живущая там леди не даст конфет, то он хотя бы на неё посмотрит.
В классе все рассказывали, как каждый Хэллоуин ходили сюда, в глубину зарослей, иногда вместе с родителями и родителями родителей, и все когда-то побывали здесь. В голове зазвучали их голоса.
«Миссис Кинг очень славная леди!»