— Но, вообще-то, следует отдать им должное. Это ж надо — хотя бы попытаться провести тут ночь. У них кишка не тонка, не то, что у меня в их года.
— Да. У нас зато кишка потончает, когда они выучатся врать получше.
И, перекидываясь шуточками, они ушли к своим машинам, припаркованным за углом. Полные самодовольства, они разъехались по домам, чтобы утешить укрощённых детей. Сообщить им, что всё в порядке. Убедить, что родители всегда их защитят… если опять не услышат вранья.
Взрослые так погрузились в мысли об уроке, преподанном детям, что никто не заметил, как из-под половиц таращатся чьи-то глаза. Из подвала доносился слабый и тихий призыв о помощи; плач жертвы, которую Старый Псих Говард сцапал чуть раньше этой же ночью, умоляющей, чтобы её спасли дети, чтобы её спасли родители, чтобы её спас ХОТЬ КТО-ТО.
В мрачной пещере подвала Старый Псих Говард зажимал рот рыдающему ребёнку. Он утаскивал его обратно в тьму, а над ними уезжали ничего не ведающие родители. Довольные, они отправились по домам и без всяких происшествий.
Старый Псих Говард просто позволил им уйти.
ВТОРАЯ жертва ему не требовалась.
В этом году.
Клэй Маклауд Чэпмен
Сладкозюльки
— Саймон, немедленно убери оттуда палец…
Он замирает, с засунутым по самую костяшку пальцем, глаза огромные, словно у лани, которую застукали ковыряющейся в носу. Ребёнку уже семь, а нам так и не удалось отучить его от такой дурной привычки. Даже не знаю, сколько раз я ловил Саймона за этим занятием, но он всё равно не слушается. Признаюсь — я уже на грани того, чтобы махнуть на это рукой. Он всё время лезет и лезет в нос. Теперь это не просто проблема. Стыд и срам.
Думаю, настало время выкатить тяжёлую артиллерию. Кое-что из рассказанного мамой мне в детстве.
— Поберегись, — говорю я ему. — Не только у тебя здесь вкус ко сладкозюлькам…
У Саймона озадаченный вид.
— Сладкозюльки?
— Ты что, никогда не слыхал про сладкозюльки?
Мальчик таращит глаза и мотает головой.
— Вот так моя мама называла жижу, текущую из сопливого носа. Когда мне было столько лет, как тебе, если мама ловила меня на том, что я ковыряюсь в носу, она говорила: «хватит собирать сладкозюльки».
Саймон хихикает.
— Ты вот смеёшься, а она пыталась меня защитить от ведьмы, которая жила под кроватью.
У Саймона чуть отвисает челюсть.
— Точно-точно, — вдохновенно продолжаю я. — У той ведьмы аппетит был на старые добрые сладкозюльки. Прямо жить не могла без этого дела… Она дожидалась, когда я валялся в кровати и ковырялся в носу, думая, что никто не видит. Потом забиралась прямиком ко мне. Садилась сверху, чтобы я не вырвался. И не удрал. Она зажимала мне рот и наклонялась к самому лицу, чтобы я унюхал запах из её рта. А знаешь, чем пахло из её рта?
— …Чем? — еле слышно спрашивает Саймон.
— Соплями, — ухмыляясь, отвечаю я. — А знаешь, почему?
— …Почему?
— Потому что она только ими и питается. Кроме сладкозюлек той ведьме больше ничего и не надо. У неё длинный и тонкий язык, как хвост у опоссума. Он выскальзывал изо рта, залезал мне в ноздрю и ведьма уплетала оттуда все сладкозюльки. А знаешь, что она делала после того, как вылизывала дочиста одну ноздрю?
— …Что?
— Переходила ко второй, слизывая и втягивая все попадающиеся сопли… а я так и лежал, как пригвождённый, пока ведьма набивала своё брюхо.
Ошарашенный Саймон сидел с раскрытым ртом. Само собой, всё это дерьмо собачье, но он-то не знает. Лучше уж я выдам это за золото. И нужно стараться как следует, а не вполсилы.
— Эта ведьма всегда тут, прячется под твоей кроватью и ждёт, когда ты сунешь палец в нос. Тогда она сообразит, что там найдётся кое-что реально съедобное. Сладость на зубок.