Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подходя, я еще издали увидел его. Иван Демьяныч сидел на стуле под стеклом вполне современного, модернового павильона в обычной своей «магнетической» позе, скрестив руки на груди, изредка отрываясь, чтобы отпустить товар. После чего снова занимал свое место.

— А! — отвлекся он, заметив меня. — Очень хорошо, что пожаловали… Пустяковый народ, — прищурил один глаз Иван Демьяныч, протягивая мне через окошко руку. — Привыкли каждый день опохмеляться. Из-за них сиди тут… Видите как? С самого раннего утра ни днем, ни вечером покоя нет. А приедут шефы — вообще ужас что творится…

— Так мы не договорили в прошлый раз, Иван Демьяныч, относительно рыбалки… Да и насчет моей миссии к вам…

— А чего же тут говорить, — пожал плечами Иван Демьяныч. — Коли мне не верите — проверьте факты. Только вряд ли вам скажут.

— Почему?

— А вот так. Рука руку моет. У кого ни спросите, вам одно сообщат… Все, мол, хорошо, все прекрасно, это вам Иван Демьяныч наговорил… В родственных отношениях все. Кто же вам сообщит? Да и затрудняться вам зачем? Отдохните, позагорайте… У меня есть данные фактические. Вот, например, я сейчас… — Иван Демьяныч нацепил очки и достал из-под прилавка замусоленную общую тетрадь.

— Вот, смотрите, например, — перелистал он ее. — Анкудинов второй… то есть Петр Романыч, у нас еще один есть, Иван Тимофеевич, то другое… мне он даже приятель. Так вот, Анкудинов второй… «15-го числа июня на колхозном птичнике взял утку, мотивируя якобы тем, что она плоха и может умереть, если ее не лечить. Того же числа и дня утка была съедена им и семьей. Свидетели: Анкудинов первый, Петр Рябинин — шофер птицефермы…» Вот, — сказал Иван Демьяныч, оторвавшись от чтения, и придвинул мне тетрадь. — Здесь все описано. Со свидетелями. Я их всех в кулаке держу…

— Гм, гм. Но зачем же вам, Иван Демьяныч, это?

— Я же вам объяснял, — поморщил с неудовольствием лоб Иван Демьяныч и оторвался к прилавку отпустить товар.

— Я о том, — снова повернулся он ко мне, — чтобы не отстать от других. Раз они все товарами дома наполняют, то я тут тоже не могу молчать… Ну а естественно, у людей зависть. Ты, мол, сидишь в ларьке, ты воруешь А я хоть бы вот грамм… Ей-богу! Да и зачем мне, когда Анна Филимоновна прошлое лето за один огород достаточно выручила. Я требую равноправия и ничего больше. И вот если они ко мне с угрозами и станут чересчур настаивать… Я предъявлю свои наблюдения, и будьте здоровы. А пока — мне бы хотелось припугнуть тут кое-кого. В виде предупреждения. Описать в газете. Что, мол, Ивана Демьяныча знают… Иван Демьяныч человек надежный. Он зря не употребит своих действий во вред… Вот я и хотел бы вас попросить… В виде предупреждения. А если дойдет до дела, то я уж, естественно, выложу все карты, — и Иван Демьяныч потряс над головой общей тетрадью…

Уезжал я от него с тягостным чувством. И расстались мы как-то наспех, не глядя друг на друга. Я забыл и «про гипертонию» спросить…

Вскоре за делами я позабыл все. Но однажды, роясь в «самотеке», обнаружил письмо на имя редактора, подписанное знакомым почерком. Иван Демьяныч, а это был он, извещал, теперь уже вполне официально, что его «незаслуженно сняли с должности… Просьба принять самые строгие и справедливые меры… А если корреспондента пришлете, то грамотного и знающего человека, не такого, как в прошлый раз, пустякового, он и описать-то как следует не умеет».

Вся история наших взаимоотношений с Иваном Демьянычем встала передо мной. Я едва не расхохотался. Но тотчас же сконфуженно умолк. Не я ли сам вольно или невольно способствовал «метаморфозам», которые произошли в характере бывшего моего приятеля? И тут уже было не до смеха…

Кудыкины горы

Несколько лет тому назад Дмитрий Павлович, будучи человеком совсем не религиозным, под влиянием тяжелой минуты, а может, и слабости, сочинил такую молитву: «Господи, помоги мне! Я не имею блата, кандидатской, пробивных способностей и потому погибаю. Я запутался в жизни, господи! Если ты есть на свете, дай мне дожить хоть оставшиеся годы по-человечески»…

Тяжелые минуты сменяются легкими, может быть даже счастливыми, но к Дмитрию Павловичу удача и счастье не приходили, и тогда он решился на крайнюю меру: заложить душу дьяволу…

Дверь тихо скрипнула, и Дмитрий Павлович нервно, рывком вскинул голову. Вошла хозяйка, пригласила его на ужин… Он машинально хлебал деревянной ложкой теплые, невкусные щи под аккомпанемент непритязательных хозяйкиных баек, что-то ей односложно отвечал…

Был уже поздний летний вечер, мимо окон с шумом прогнали стадо, и зацвиркал лениво однотонной трелью сверчок, когда в сенцах вдруг возбужденно вскрикнул петух, раздался топот ног, и в комнату вошло двое: один — черный с бородой, походил на разбойника с большой дороги, другой, совсем юноша, был огненноглаз, курчав и как-то особенно подвижен, что выдавало в нем кавказца. Они дружно поздоровались и заклекотали о чем-то между собой; сняв обувь у порога, прошли и расселись у стола. Хозяйка проворно достала из недр русской печи чугун с вареной, дымящейся бараниной и с приговорами бухнула перед ними. Дмитрий Павлович хотел было встать и уйти, но кавказцы замахали руками, старший зацокал языком, делая ему какие-то знаки, младший тем временем вскочил и выбежал в сени, принес две отпотевших склянки с мутной жидкостью, поставил возле чугуна. Дмитрий Павлович прижал руку к груди, хотел было разъяснить им, что он скоро уже три года как в рот не берет, но кавказцы не дали сказать, протянули руки, начали знакомиться.

Дмитрий Павлович вяло подержал каждого за костистые, твердые ладони, обреченно плюхнулся на место…

В судьбе любого мало-мальски мыслящего человека, наверное, бывают такие моменты или даже периоды, когда сумма старых моральных и духовных ценностей, которыми он как-то регулировал свои отношения с окружающим миром, больше его не удовлетворяет. А новые еще не родились, только еще бродят подспудно, пульсируют где-то, гложут душу смутным, неопределенным томлением, когда уже вплотную становишься перед выбором: и по-старому жить уже нельзя, и новых стимулов к жизни еще не появилось…

— Зачем грустишь, друг, — вывел его из задумчивости приятный баритон молодого кавказца. — Не брезгуй… Чача грусть отбирает, мужскую силу дает…

Дмитрий Павлович вежливо осклабился в ответ, сняв очки, отхлебнул из протянутого стакана едкой, как скипидар, жидкости… Из гортанных выкриков и пестрых речей кавказцев Дмитрий Павлович вскоре уяснил одно: в их маленькой, тесной республике настолько много развелось предприимчивых людей, что простора для их энтузиазма уже не стало хватать, и лишь на стороне они могут еще реализовать свои богатые природные способности, энергию и талант. И ужаснулся своей невезучести: куда его только не забрасывает судьба…

А ведь и у него жизнь начиналась так лучезарно, так безоблачно, как у добрых людей: школа, институт, перспективный НИИ… Веселые речи, смелые замыслы, бесшабашные поступки, иронические мысли по поводу и без… Совсем неплохо складывалась жизнь, стоило, казалось, лишь протянуть руку, схватить ее, злодейку, за узду, повернуть в нужную сторону. Но не протянул, не схватил, не повернул — не смог или что-то удержало его в нужный момент? И попал, как водится, на «кудыкины горы»…

Между тем застолье уже подходило к концу, хозяйка принялась убирать посуду, клевавший за столом Дмитрий Павлович уронил голову на грудь…

— Послушай, хороший человек, — кто-то положил ему тяжелую руку на плечо. Дмитрий Павлович оглянулся и увидел чернобородого, жарко поблескивавшего золотыми зубами, тот что-то намеревался ему объяснить. — Послушай… Я ассириец. Мы все здесь из одного колена. Послушай, мы редкая нация. Верь старому ассирийцу… У тебя на душе большой камень, а?

— Э… ну и что? — встрепенувшись, чисто машинально отозвался Дмитрий Павлович, не понимая еще толком, что от него хотят.

— Зачем так говорить? Зачем? — вскрикнул молодой и положил Дмитрию Павловичу руку на другое плечо. — Хочешь, человеком станешь? К нам в бригаду иди. Скучать не будешь…

— Послушай, не перебивай, — отстранил его чернобородый. — С человеком разговор есть. Не мешай, дорогой… Добрый человек, нам помощник нужен, объект сдаем, премия будет, совсем мало работы… Шестьсот иметь хочешь?

«Он, тот самый, точно, но в другом обличье», — в первую минуту мелькнула мысль, и Дмитрий Павлович инстинктивно закрыл лицо рукой. Примерещилась ему душная, низкая палата, битком набитая полусонными угрюмыми людьми в застиранных халатах, ночные кошмары и прозрения в беседах с кругленьким, безбровым существом с надутыми, как у мальчишки-проказника, щеками и крохотными рожками на голом синеватом черепе… Потом был страшный болезненный укол в спину, и обрушилась на него длительная тишина.

— Семьсот хочешь?