Черные вороны 14. Смерть в его глазах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты вернулся вместе с ней.

Он понял, за что я благодарю. Накрыл ладонью нос и на секунду зажмурился, будто эта простая фраза ударила сильнее приговора. Тая отстранилась и тут же перешла в наступление — иначе она не умела возвращаться из страха.

— Водитель не виноват. Учительница забрала нас убирать стекло, а зарядку я оставила дома. Можете наказать меня без семейного совета из двенадцати вооружённых мужчин?

— Телефон будешь заряжать вечером, — сказал Максим. — И сообщать взрослому, если меняется выход.

— Это всё?

— Ещё вытрешь мокрое пятно с рукава матери.

Тая посмотрела на пятно, которое оставила мокрой щекой, и фыркнула. В дверях уже стоял Марк. Он услышал только слово «пропала», поэтому принёс лист с её портретом: огромные голубые глаза, волосы дыбом и подпись «НАШЛАСЬ» красным фломастером.

— Я хотел расклеить, — объяснил он. — Но Яков сказал, что сначала надо спросить маму.

Телефон Максима завибрировал. На связи был Яков — злой, сонный, готовый ехать через весь город, хотя Тая стояла перед нами. Она выхватила трубку и заорала, что жива. Из динамика донеслось такое ругательство, что Марк восхищённо открыл рот.

Шум вернулся в дом сразу, без разрешения. И вместе с ним мой голос — сначала выдох, потом хриплый смех. Максим не стал вслушиваться в него, как врач. Просто сел рядом с детьми и приклеил рисунок Марка на холодильник.

Вечером дом снова стал шумным. Марк строил на ковре карьер из кубиков, обрушил его на бумаги Максима и объявил спасательной машиной деревянного жирафа. Тая делала уроки, громко обвиняя химию в личной ненависти. Яков спорил со Стефаном о повреждённом файле. Младшая ползла между всеми и пыталась съесть угол карты.

Максим сидел на полу рядом с ней и заполнял объяснение для комиссии. Он не просил меня прочитать или смягчить. Когда дочь потянулась к бумаге, поднял лист выше и продолжил писать одной рукой. Картина была почти мирной, если не замечать охрану у ворот, шрамы и папку с признаниями на столе. Я замечала всё — и всё равно чувствовала себя дома.

Ночью мы разошлись по своим комнатам. Я уложила младшую, проверила Марка, напомнила Тае поставить телефон на зарядку и написала Якову, чтобы не работал после полуночи. Он ответил фотографией Максима, заснувшего над комиссионным отчётом, и подписью: «Сам ему скажи».

Я вошла в спальню мужа без стука. Он уже проснулся, сидел в кресле и перечитывал последнюю страницу. На столе лежал календарь памяти: подтверждённые эпизоды, спорные фрагменты, записи сеансов. Белых мест за год стало меньше, но они не исчезли.

— Сегодня я вспомнил, как Тая впервые разбила чашку, — сказал он. — В памяти она была в красном платье. На фотографии того дня — в синем. Возможно, я смешал два утра.

— Возможно.

— Раньше меня бы это уничтожило.

— А сейчас?

— Сейчас я записал обе версии и не стал выбирать. Тая говорит, что чашек она разбила слишком много, чтобы вести реестр.

Я подошла ближе. На его виске серебрилась ранняя прядь, которой не было до исчезновения. Лицо оставалось опасным, собранным и знакомым; весь последний год я видела его поступки каждый день.

— Сегодня останешься? — спросил Максим.

— Если дочь даст.

— Она дала мне сорок минут сна за прошлую ночь. Переговорщик из неё беспощадный.

Я рассмеялась, голос сорвался на хрип. Максим молча протянул воду. Пока я пила, смотрел на меня так, что по коже шёл жар — тот самый, старый, от которого хотелось одновременно подойти и захлопнуть дверь между нами. Я поставила стакан и сама взяла его руку.

— Поцелуй меня. И не так, будто я всё ещё лежу под монитором.

Максим притянул меня за талию. Поцелуй сразу стал глубоким — знакомым до боли и всё-таки новым. Я провела пальцами по его затылку, почувствовала напряжение плеч. Когда дыхание сбилось, его ладонь ослабла. Он не отступил в другой конец комнаты и не превратился во врача; просто оставил мне пространство решить. Я вернула его к себе.

— Вот так.

В ответ он произнёс моё имя тем низким голосом, которым когда-то заставлял целые комнаты замолчать. Теперь в комнате была только я — и не собиралась молчать из страха.

Мы легли рядом. Я сама провела его руку по шраму на боку, дальше, к талии. Этот след помнил пулю, холод и операцию. Под его пальцами он не стал ни клятвой, ни оправданием; остался частью моего тела, которое снова умело хотеть.

Максим ласкал без торопливости. Память о плене один раз стиснула мышцы раньше мысли. Он замер. Я слышала, как тяжело ему удержать движение, как желание ходит под кожей и ищет выход. Раньше он назвал бы такую остановку поражением. Сейчас ждал, прижавшись губами к моему виску.