Черные вороны 14. Смерть в его глазах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

Глава 1

Первым ко мне вернулся звук. Не боль — эта сука не спешила, прекрасно зная, что я от неё никуда не денусь. Она ждала где-то под кожей, расползалась по избитому телу густой чёрной смолой и позволяла мне несколько милосердных секунд считать капли, срывающиеся с чьих-то пальцев на бетон. Кап. Кап. Кап.

Я открыл глаза и увидел собственные ботинки. Один шнурок развязан, светлая кожа залита кровью, и я понятия не имел, моя она или чужая. Эта неизвестность показалась почти смешной. В мире, где люди знают о тебе всё — имя матери, любимую марку сигар, первую девчонку, место старого перелома, — единственной тайной остаётся, чья кровь засыхает на твоих ногах.

Два месяца назад мы стояли в зале дома Романа и слушали, как мама клялась выбрать отца вопреки его приказам, убийствам и новой форме. К рассвету дом пришлось оставить: один из запасных выходов засветили, над кварталом пошли беспилотники, а на соседней улице появилась группа Карателей. За следующие восемь недель мы сменили пять подвалов. На третьей неделе кончились свежие продукты, на пятой — нормальный сон, а потом домом стали называть любое место, где дверь удавалось запереть хотя бы на одну ночь.

Мама вошла в шестой месяц. Живот уже невозможно было спрятать даже под мужской курткой, и девочка толкалась всякий раз, когда рядом гремело. У Таи давно остался только шрам, и она держала пятилетнего Марка за руку и уговаривала идти дальше; когда он уставал, его несли взрослые. Вчера я оставил их с Андреем в двенадцатом убежище. Радич повёл туда колонну с женщинами, детьми и последними ящиками лекарств.

Мы с Глебом остались у старой насосной станции, чтобы отправить погоне ложный маршрут, дождаться подтверждения эвакуации и уйти через коллектор. Колонна ушла, сигнал дошёл. До последнего пункта нас не пустили светошумовая граната, приклад и численное превосходство. План сработал ровно наполовину: семья получила несколько часов, а нас взяли.

Попытался пошевелиться, и боль наконец-то решила перестать кокетничать. Взорвалась под рёбрами, прошлась раскалённой арматурой вдоль позвоночника, ввинтилась в плечи и сжала затылок так, будто кто-то изнутри раскалывал череп зубилом. Меня вывернуло до мурашек, побежавших от копчика к шее. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус, а пальцы за спинкой железного стула почти не чувствовались — пластиковый хомут перетянул запястья до мяса. Напротив висел Глеб.

Именно висел. Запястья в наручниках, цепь переброшена через крюк под потолком, носки тяжёлых ботинок едва касаются пола. Чёрная футболка превратилась в мокрую багровую тряпку, на красивом лице не осталось живого места. Один глаз заплыл, губа рассечена, по подбородку тянется тонкая струйка крови. Обычно спокойный, собранный, с тем самым холодным взглядом, от которого люди начинали вспоминать грехи ещё до того, как он задавал вопросы, сейчас мой друг выглядел куском мяса, который забыли снять с крюка после разделки.

У меня внутри что-то протяжно заскрипело, как кость под тупой пилой.

— Глеб.

Голос вырвался сиплым, будто горло набили битым стеклом. Глеб не ответил. Только пальцы дрогнули. Жив. Пока жив. Я заставил себя отвести взгляд. Нельзя смотреть на него дольше секунды. Нельзя позволять этим ублюдкам понять, что каждый его вдох сейчас вытягивает из меня по жиле. Они и без того знали, что мы пришли вместе, но пока не знали главного: насколько легко можно распороть одного из нас болью другого.

Помещение оказалось маленьким, низким, без окон. Голые стены, слив в центре пола, камера под потолком и железный стол, на котором инструменты лежали с аккуратностью музейных экспонатов: ножи, плоскогубцы, медицинские зажимы, моток провода, шприцы, пластиковая бутылка с водой. Возле двери стояли двое в чёрной форме без знаков различия. Третий сидел на краю стола и листал что-то в телефоне, словно ждал не моего пробуждения, а начала скучного совещания.

Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся. На вид лет сорок, широкое серое лицо, маленькие глазки и руки мясника. Такие ладони способны заботливо держать ребёнка и с той же нежностью вырывать человеку ногти.

— Очнулся, красавчик. А мы уже решили начинать без зрителя.

— Начните с себя. — Я облизнул лопнувшую губу и почувствовал свежую кровь. — Прострелите друг другу головы. Клянусь, я не обижусь, если пропущу первый акт.

Он медленно убрал телефон.

— Точно Воронов.

— Обидеть хотел? Тогда тебе придётся придумать что-то серьёзнее фамилии, которой твоя контора пугает непослушных детей.

Он ударил меня без замаха, ладонью. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнуло белым, а во рту стало ещё больше крови. Я медленно повернул лицо обратно и сплюнул ему под ноги.

— Слабо. У вас тут стажёров на допросы ставят или ты по квоте для умственно отсталых?

Второй удар опрокинул стул. Плечо впечаталось в бетон. Щекой я проехался по шершавому полу, сдирая кожу, и на короткую секунду потерял воздух. Рёбра завыли так, что из горла едва не вырвался стон. Я проглотил его вместе с кровью. Подавился, закашлялся и всё равно рассмеялся, хотя смех резал внутренности тупым ножом. Меня подняли. Комната качнулась, затем снова встала на место.

Мясник присел передо мной на корточки и взял за волосы, запрокидывая голову. В его глазах горел азарт человека, который наконец-то нашёл игрушку, способную ломаться медленно.

— Где Дарина Воронова?

Сердце ударило по рёбрам так сильно, что боль стала почти звуком. Мама. Уставшая, бледная, с животом, который на шестом месяце уже не спрятать ни под какой курткой. В последний раз я видел её в тоннеле: одной рукой она держала меня, второй — дочь под сердцем. За её спиной Тая стояла прямо и упрямо; о давнем ранении напоминал только бледный шрам. Марк вцепился в мой рукав и потребовал: «Поклянись, что вернёшься». Я снял его пальцы со своей куртки по одному и сказал, что забыл, как клянутся хорошие братья. Он надулся и поверил шутке. Тая — нет. Она смотрела мне вслед так, будто заранее запоминала последний раз. Перед самым поворотом Марк сорвался следом, и Тая поймала его за капюшон. Он кричал, что я забыл поцеловать маму и сестрёнку. Я поднял руку, словно обещание можно заменить жестом, и отвернулся раньше, чем они увидели, как она дрожит. Теперь дрожали мои пальцы — от жара, стыда или мысли, что я уже опоздал. Я не поклялся. Не смог.

Потому что никогда не даю обещаний, которых могу не выполнить.

— Не знаю такую.

Пальцы в волосах сжались.

— Твоя мать.

— У меня их несколько. Ты уточни, которая.