Черные вороны 14. Смерть в его глазах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 30

Первым вернулся звук. Ровный сигнал справа, тихое шипение кислорода, чужие шаги за дверью. Потом пришла тяжесть тела: повязка на боку, неподвижная левая нога, ломота в груди после компрессий. Я не открывала глаз, пока не вспомнила, что должна найти ещё один ритм. Ладонь легла на живот. Под кожей было тихо.

Страх поднялся мгновенно, обогнав боль и остатки лекарственного сна. Я попыталась сесть, запуталась в проводах, и рядом сразу оказалась женщина в зелёной форме. Она удержала не меня, а подушку, помогая приподнять спину без давления на бок.

— Дарина, вы в госпитале. Прошло трое суток. Операция закончилась хорошо, вы дышите самостоятельно. Сейчас я дам допплер, только не вставайте.

Трое суток. Слово не помещалось в голове. Я смотрела, как врач наносит прохладный гель и медленно ведёт датчик ниже пупка. Несколько секунд динамик ловил шорох, затем комнату заполнил частый стук.

— Сто тридцать шесть, — сказала акушер. — Ваша дочь жива. Плацента на месте, кровоток хороший, шейка закрыта. Регулярных схваток не было. Мы закончили курс препаратов для созревания её лёгких на случай ранних родов, но сейчас продолжаем беременность.

Я закрыла глаза. Слёзы ушли в волосы, не успев согреть виски. Рука врача осталась на моём предплечье; она не обещала, что дальше не будет осложнений.

— Ближайшие недели вы под усиленным наблюдением, — продолжила она. — Любая кровь, подтекание жидкости, ритмичная боль или уменьшение движений — сразу зовёте нас. Сегодня дочь уже двигалась утром. После вашего пробуждения ей, возможно, понадобится время.

Будто услышав, девочка толкнулась под датчиком. Слабо, но отчётливо. Я засмеялась беззвучно. Врач убрала допплер и подала мне доску с маркером.

«Остальные?»

— Все трое живы. Яков, Тая и Марк находятся у Стефана, под охраной, которую согласовали несколько сторон. Они были здесь, пока вы спали, но в отделение их не пустили. Сначала зайдут по одному, когда невролог закончит осмотр.

«Максим?»

Врач посмотрела на стеклянную стену. За ней на металлическом стуле сидел мой муж. Голова была опущена, руки лежали на коленях, рядом стоял нетронутый стакан кофе. Он не заметил, что я проснулась, пока акушер не постучала по стеклу.

Максим поднялся так резко, что стул отъехал. Сделал шаг к двери, остановился у красной линии и поднял ладонь — вопрос, а не требование. Судя по щетине и измятой одежде, он уходил ненадолго. У стены стояли три пустых стакана, четвёртый кофе давно остыл. Я написала: «Сначала врач и дети».

Он прочитал через стекло и кивнул. Ни обиды, ни попытки напомнить, кто нашёл меня под завалом. Просто вернулся к стулу. В его послушании было что-то страшнее прежнего напора: я видела цену, которую он платил за каждый остановленный шаг, и не собиралась награждать его за минимально необходимое уважение.

В течение первого часа невролог возвращался дважды и проводил короткие проверки: имя, дата, место, движения пальцев, зрение, память до взрыва и после. Между осмотрами мне давали отдыхать. Я помнила синюю коробку, счёт до восьми, металл на ногах, голос врача и факты Максима. Не помнила извлечение, остановку сердца и дорогу в госпиталь. Врач назвал это ожидаемым провалом вокруг гипоксии и седации, но назначил повторные оценки.

Хирург коснулся карандашом рисунка: повреждённый сосуд перевязали, грудь и живот пуля не вскрыла, трещину в левой ноге оставили заживать в фиксации. Остановка кровообращения длилась около трёх минут; помощь началась сразу, но последствия ещё предстояло наблюдать. Я нарисовала рядом с его схемой кривой пистолет и подписала: «А Максим мешал?»

— На удивление, выполнял команды. Один раз пытался спорить с сапёром, дважды с акушером. Для него это, вероятно, образцовое поведение.

Я обвела на рисунке шесть маленьких фигур и белый ящик с кровью. Максим на этот раз стоял там, куда его поставили, и разжал руки, когда потребовал врач. Это не стирало ни одной прежней сцены; просто впервые рядом с ними появлялась другая.

Яков вошёл первым. Семнадцатилетний, слишком высокий для больничного халата, с синяком на скуле и моей старой привычкой сжимать губы, чтобы не заплакать. Повреждённую кисть всё ещё держал жёсткий ортез; здоровую руку он сунул в карман и остановился в двух шагах от койки.

— Ты опять решила проверить, сколько врачей выдержит наша семья, — сказал он. — Результат предварительный: много, но они уже пишут заявление на отпуск.

Я протянула ладонь. Яков взял её здоровой рукой, осторожно, словно боялся сломать не пальцы, а право называться сыном. Я провела большим пальцем по ссадине на его костяшке и написала на доске: «Глеб?»

— Жив. Повреждённый ноготь удалили, сухожилия пальцев целы, травму головы и ушибы наблюдают. Он ругается громче обычного, значит, скоро будет невыносим. Карина с ним. Тая и Марк здесь, но врач устроил график, будто мы делегация враждебного государства.

«Записи?»

— Выжили. Копии у Стефана и внешней группы. Громова опознали. По телу Захарского ещё ждут окончательный анализ.

Я внимательно посмотрела на него. Он понял вопрос, которого я не написала.

— Отец не чистый, мам. Там остались его приказы и его подпись под твоей казнью. Есть чужие трупы, которые на него повесил Лис, и свои, от которых он не отказывается. Стефан не даст смешать их в одну удобную кучу.

«Лис?»

Яков отвёл взгляд к стеклу. Максим по-прежнему ждал снаружи.

— Мёртв. Чрезвычайный совет проголосовал за казнь, отец исполнил. Запись передали комиссии. Он сказал, что это его выбор и за него ответит.