Гендерное унижение заключалось в наделении мужчины женскими атрибутами вроде прялки или поварешки, сидении на лошади задом наперед и т. п. Согласно исполняемой роли, мужу-подкаблучнику предписывалось подобострастно кланяться и приговаривать: «Я помою посуду, я приберу в доме…» В подобных ритуалах позор парадоксально сочетался с праздником, порицание с потехой, восторг с враждебностью. Громкая какофония должна была смутить виновника и, одновременно, развеселить участников церемонии.
Уильям Хогарт «Столкновение Гудибраса со скиммингтоном», илл. к сатирической поэме Сэмюэля Батлера «Гудибрас», 1732, резцовая гравюра на меди, офорт
Шаривари для молодоженов, илл. из «Романа о Фовеле», нач. XIV в.
Традиции ритуального порицания наподобие «кошачьего концерта» были и в других европейских странах: у американцев – shivaree, у испанцев – cencerrada, у итальянцев – scampanate, у немцев – Katzenmusik и Haberfeldtreiben. На севере Англии это stang riding (от названия столба, что держали на плечах двое мужчин, между которыми помещался обвиняемый либо его символическая замена); на юге и западе – skimmington и skimmity (от названия деревянного ковша для производства сыра, которым разъяренная жена лупила мужа). Разновидность обряда – run tanning: роль правонарушителя исполняло его кукольное изображение, чучело, которое усаживали на осла или везли на телеге, а затем сжигали либо топили.
Скиммингтон по случаю осуждения мужа-подкаблучника из романа современной писательницы Джейн Фэйзер «Изумрудный лебедь» заслуживает того, чтобы привести его развернутое описание:
Из отечественной классики вспоминается эпизод романа «Идиот»: некие повесы собирались устроить издевательское «шаривари с музыкой и чуть ли не со стихами, нарочно сочиненными» по случаю бракосочетания князя Мышкина и Настасьи Филипповны.
Отголоски этих обычаев в современности – форма народного протеста, известная в разных странах под названиями cacerolazo (от исп. «горшок») и casseroles (англ. «кастрюльки»), noise barrage («шумовое заграждение») и выражающаяся в создании коллективных шумовых эффектов.
«Дармовые комеди»
В русских селениях практиковался вывод – устыдительное наказание женщины за супружескую неверность. Вот как оно описано в очерке Максима Горького: «Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа и тоже кричит, воет, свищет, смеется, улюлюкает, подзадоривает. Бегут мальчишки. Иногда один из них забегает вперед и кричит в лицо женщины циничные слова. Взрывы смеха в толпе заглушают все остальные звуки и тонкий свист кнута в воздухе. Идут женщины с возбужденными лицами и сверкающими удовольствием глазами. Идут мужчины, кричат нечто отвратительное тому, что стоит в телеге.»
На Дону аналогичное женское наказание называлось гоньба, а мужчин чаще наказывали напоем – принудительным выставлением определенного количества спиртного. Этот обычай еще называли «магарыч судьям». Вся станица бражничала за счет провинившегося.
Вообще все т. н. «народные юридические обычаи», в частности посрамления – уличенного вора, неудачливых сватов, нецеломудренной невесты, неверной жены – неразрывно связаны со злоречием. Физическое насилие неотделимо здесь от словесного унижения. Подобные церемонии неизменно сопровождались оскорблениями, насмешками, сальными шутками, язвительными комментариями. Обыденные оскорбления – сволочь, потаскуха, паскуда, подкладня — превращались в ритуальные выкрики, плясовые песни – в обрядовые осуждения.
Осрамительные наказания как органический сплав речи и действия – это не только бесплатные зрелища, именовавшиеся «дармовой комедью», но и развернутые сценарии злоречия. Привязывали вору на шею дощечку с описанием его постыдного проступка и заставляли стоять возле обокраденной лавки. Или с позором водили вора по всему селению, останавливая у каждого дома с насмешливым вопросом: «Не утерялось ли чего?» Могли заставить кланяться хозяину каждого двора и просить прощения за кражу. Доходило до чтения заупокойных молебнов с перевернутыми свечами и даже имитации отпевания на месте преступления.
Николай Пимоненко «Жертва фанатизма», 1899, холст, масло
Эта социально-обличительная картина была создана под впечатлением художника от газетной заметки о жутком случае в местечке Кременец на Волыни. Члены иудейской общины напали на девушку, которая полюбила кузнеца-украинца и ради брака с ним решилась перейти в православие. Разъяренная толпа наступает на несчастную с агрессивными выкриками, размахивая зонтами, ухватами, палками. В стороне рыдает мать. Отец воздел руку, отрекаясь от дочери.
Последний обряд был сродни наведению порчи и сближался с проклятием (гл. III).
Наряду с позорящими наказаниями бытовало словесно-символическое, ритуальное осуждение. Этот «глас народа» звучал прежде всего на деревенских свадьбах в корильных песнях (или хаенах) – обратных величальным, содержащих обрядовое поношение жениха и охаивание сватов. Основные словесные приемы – гипербола и гротеск: «У тебя, у богатины, на горбу грибы выросли, на затылке – обабочки, на загривке – синявочки! Ты горохово пугало: шалаболы болтаются, тебя кони пугаются!» В некоторых корильных песнях попрекаются даже элементы церемонии – например, свадебный поезд. Такие антиобразы восходили к архаической защитной магии и создавались для того, чтобы «не обидеть» магических добрачных покровителей девушки и чтобы не пришлось потом укорять избранника в супружеской жизни.
В Костромской и Вологодской губерниях исполнялись наветки (наведочки, наветочки) – близкие к частушкам обрядовые песни с описанием любовных конфликтов, личными намеками и осуждением соперников, разлучников, изменников. Отсюда другое название этого жанра – «униженные песни».
«Ягодинка изменил, Зачем вперед не предъявил? Я бы старого не бросила И сейчас гуляла б с ним!». «Дролечка, двоих-то любишь, Обеим открываешься. Сегодня обе на гуляньице. Куда деваешься?» «Ты залеточка, залеточка, Вертучие глаза. На тебя, моя залеточка, Надеяться нельзя».
Наветки полагалось отмачивать, отсобачивать, отпевать – то есть отвечать на осуждение аналогичным куплетом. Получались длинные песенные диалоги, частушечные пикировки как символический обмен любовными претензиями. Несмотря на обрядность, наветка имела непосредственное отношение к злословию, поскольку имела цель уязвить и опозорить.
Устыжающие наказания практиковались и в городской среде. Вспомнить хотя бы «обувание в лапти» и «катание в тачке» – обычаи публичного посрамления рабочими неугодного начальства, ритуальный протест против произвола заводской администрации. Один из самых памятных случаев произошел на Нейво-Шайтанском заводе: возмущенные рабочие затолкали начальника листопрокатного цеха Новоселова в чуман – железный короб для мусора, вывезли с территории завода, облили водой и осыпали древесным сором.
На Ирбитском заводе поплатился за злобу управитель Софонов. Под вой гудка, стук печных заслонок и крики «За ворота его! На свалку!» рабочие погрузили управителя на полуразвалившиеся дровни и помчали прочь с завода. Рабочие Мотовилихи тем же манером расправились с «дерзким и занозистым» инженером Сеппайном. Обрядили его в лапти и рваную рогожу, а затем, освистывая и швыряя в лицо грязь, дружно выставили за ворота завода, пнули под зад и метлой замели следы. Это было буквальным воплощением разговорного оборота обуть в лапти – поставить в худшее положение.
На одной из кизеловских копей горнорабочие натянули на управителя Шилкова грязный мешок и потащили в шахту, по дороге присовокупили к нему расчетчика и магазинера, дали им дырявые ведра и заставили плясать да петь на потеху толпе. В шахте принудили махать кайлом и пить горную воду – чтоб на собственной шкуре испытали тяготы рабочей жизни.
«Пропечатать кого-либо из администраторов, пригрозить “тачкой” зазнавшемуся мастеру – было обычным содержанием анонимных записочек-корреспонденций из заводов и мастерских. Состоятельность обвинения предварительно проверялась в соответствующем районном комитете партии, и напечатанная в “Уфимском рабочем” корреспонденция производила на виновника такое действие, что действующее лицо или “каялось” в своих прегрешениях, конечно, в большинстве случаев лицемерно, или куда-нибудь переводилось во избежание “прогулки” на популярной тогда “тачке” под рогожным кулем», – вспоминал бывший редактор нелегальной газеты «Уфимский рабочий» Алексей Митрофанов.
Наконец, известны наказания непосредственно за злоречие. Сквернословам надевали «маску позора» и «ругательскую уздечку», сажали их на «позорный стул» (гл. XIII). Склочников и скандалистов награждали «шейной скрипкой» или «флейтой позора» (гл. XV). Некоторые общие названия устыжающих наказаний, например позорный камень в Германии, уточнялись в зависимости от состава преступления: lasterstein – камень для клеветника, bagstein – камень для скандалиста и т. п.
Осуждение за деньги
Особый род порицания – искусственно инициированное, манипулятивное и часто заказное: с целью управления массовыми настроениями, моделирования общественных мнений, навязывания публичных образов. Для этого издавна существовали клакеры (фр. claqueur ^ claque – хлопок ладонью), занимавшиеся созданием успеха или обеспечением провала конкретного артиста или даже целого спектакля. Занятие это берет начало еще в Античности.
Еще в III веке до н. э. предприимчивый драматург Филемон нанимал специальных людей, которые имитировали бурное недовольство на просмотрах пьес его соперника Менандра. Актерский провал достигался негодующими возгласами и разыгрыванием мнимых перепалок. Наемные рукоплескатели как колоритный атрибут древнеримского театра упомянуты в комедиях Плавта.