Примечательна «расчеловечивающая» метафоричность агрессивного порицания – уподобление лица неодушевленному предмету. Это просматривается во внутренней форме целого ряда глаголов: припечатать, бичевать, клеймить, пригвоздить, пилить, утюжить. То же самое – и в упомянутых устойчивых оборотах: есть поедом, задать жару, распекать на все корки.
Существовал также особый тип карательных практик, где физическая составляющая порицания была прямым воплощением словесной.
Прежде всего, это клеймение преступников. Клеймо – эмблематическая форма обвинения, буквальная запись приговора на теле жертвы. Обнажение устрашающего смысла фигурального выражения у него на лбу написано.
Древние римляне выжигали беглым рабам букву F (лат. fugitivus – беглый), а ворам-рецидивистам – FUR (вор, воровка) или CAVE FURUM (берегись вора). Французы клеймили каторжников буквами IF (travaux forces – принудительные работы), ворам выводили букву V, фальсификаторам – F, осужденным на галеры – GAL. В Англии воров помечали литерой T (thief) у основания большого пальца, богохульникам ставили на лоб букву B (blasphemer), убийцам – M (murderess).
В России разбойников клеймили литерами «Р3Б», грабителям выводили «твердо» на обеих щеках и «аз» на лбу – получалось «ТАТ» (татьба). Для отслеживания перемещений преступников в распорядительных документах 1690-х годов рекомендовалось нанесение клейм на спину с названием места ссылки – например, «Иркутск» или «Тюмень». Затем на лица преступникам стали наносить клеймо «ВОРЪ» как обобщенное именование злодея, а после 1753 года – только первые три буквы.
Со второй половины XVIII века клейма обрели конкретику. Самозванцу Кремневу выжгли на лбу «Б» (беглец) и «С» (самозванец); его пособнику Евдокимову – «Л» и «С» (ложный свидетель). С 1846 года ввели трехбуквенные штемпели «КАТ» для каторжников. Беглых клеймили буквой «Б», ссыльно-беглых и ссыльно-каторжных – соответственно «СБ» и «СК».
Применялись также индивидуальные клейма. В 1782 году регистратора Шацкого за подлог отметили буквой «Л» (лжец) на правой руке. Фальшивомонетчикам Гумпрехту и Фейнбергу в 1794 году стальные иглы вывели аббревиатуру «ВСФА» – «вор и сочинитель фальшивых ассигнаций». Капитану корабля Джонатану Уолкеру за организацию бегства рабов в 1844 году выжгли на руке SS – slave stealer (похититель рабов).
Чудовищный, но драматургически выразительный образ карающего порицания – посредством его «телесной записи» запечатлен и художественной литературой. В романе французского автора Жака Антуана де Реверони «Паулиска, или Современная испорченность» (1798) типограф уличает жену в супружеской измене, раздевает догола, привязывает к столу и впечатывает в ее тело письмо от любовника. Из более известных примеров – рассказ Франца Кафки «В исправительной колонии». Особый аппарат выцарапывает на теле осужденного текст нарушенной им заповеди, затем переворачивает тело и снова выцарапывает те же слова уже глубже – и так до тех пор, пока наказуемый не умирает.
Кветкин в клетке
Особое место среди осрамительных практик, основанных на синтезе речи и действия, занимает публичная демонстрация виновного в поверженном, униженном, жалком виде. Пригвоздить можно словесно (обличить), а можно физически – к позорному столбу. Толпа, собравшаяся поглазеть на помещенного в колодки или закованного в кандалы преступника, осыпает его оскорблениями, проклятиями, насмешками. В публичном порицании слова неотделимы от действий, речь и зрелище составляют единое целое.
Эта неразрывная взаимосвязь отражена и в идиоматике. Известное с XII века английское название позорного столба – pillory – вошло в состав устойчивого выражения to be in the pillory – быть посмешищем. Французское название позорного столба – poteau — отражено в восклицании au poteau! (смерть!).
Из русской фразеологии можно вспомнить устаревшее выражение прописать ижицу – то есть дать нагоняй, устроить разнос, в буквальном смысле – попросту выпороть. Согласно одной из этимологических версий, выражение произошло из сходства буквы «ижица» с перевернутым кнутом. В словаре Даля зафиксирована поговорка: Фита-ижица – плеть к жопе ближится.
Стоянием у позорного столба карались незначительные преступления: мелкое мошенничество в торговле, непотребное поведение в церкви, сводничество, семейные склоки. Однако онтологически, по существу, это наказание имело заметные черты сходства с политической смертью (гл. III). Среди знаменитостей, испытавших на себе этот вид наказания, – Даниэль Дефо и Николай Чернышевский.
Джеймс Чарлз Армитидж «Даниэль Дефо у позорного столба», гравюра по рис. Эйра Кроу, 1862
Эдвард Лемсон Генри «Позорный столб и пост порки. Нью-Касл, штат Делавэр», 1896, холст, масло
Для усиления эффекта в антураж позорящих наказаний включались соответствующие атрибуты, прежде всего особые головные уборы. В античности на головы доносчиков и лжецов надевали венки из аканта. Осужденных на смертную казнь во времена Инквизиции метили остроконечными колпаками-капиротами. Головы приговоренных к сожжению венчала шапка-короса в виде сахарной головы с изображениями чертей. Для публичного осуждения использовались шапки с рогами, соломенные венцы, берестяные колпаки («шутовские шлемы»).
Осужденных еретиков облачали также в разрисованные дьявольскими сценами наплечники-санбенито с указанием имени преступника, вида ереси и назначенного наказания. Супругам-изменницам нашивали на платье алую букву «А» – «адюльтер» (вспомним новеллу Натаниэля Готорна). Из того же ряда – чугунная 17-футовая «медаль за пьянство», что была учреждена в 1714 году Петром I и принудительно навешивалась буянам-алкоголикам.
Особую роль играла словесная маркировка преступника: запись имени в штрафную или «приговорную» книгу, размещение на столбе позора поясняющей таблички и т. п. Такие микротексты были порой не лишены фантазии. На Дону винный откупщик по фамилии Кветкин, совершая преступление, переоделся в чужое платье – так его не просто заключили в колодки, но еще и написали на них в рифму: «Купец Кветкин сидит в клетке».
Франсиско Гойя «Из той пыли…», 1799, офорт из серии «Капричос»
Франсиско Гойя «Тут ничего нельзя было поделать», 1799, офорт из серии «Капричос»
«Кошачьи концерты»
Истории известны весьма экзотические способы выражения народного недовольства, охраны предустановленного порядка и контроля поведенческих стандартов. Так, примерно с XIV века во Франции практиковался позорящий обряд шаривари (фр. charivari – шум, гам, «кошачий концерт») – шумное массовое шествие с целью коллективного осуждения, демонстрации отвращения, проявления нетерпимости. Название происходит от лат. caribaria – головная боль, в переносном значении – помешательство, безумие, неразбериха, сумятица.
Недовольство участников шаривари вызывали мезальянсы, близкородственные браки, беременность невест, поспешное бракосочетание вдов, обманувшие ожидания гостей свадьбы, распутство и злонравие жен, презренное поведение мужей-рогоносцев и подкаблучников, спекуляция зерном, разорение полей… Через все селение двигалась толпа народа с криками, свистом, визгом, стуком колотушек, звоном металлической посуды. Остановившись у дома виновника, толпа продолжала вопить, плясать, извлекать адские звуки, пока тот не выдерживал прессинга и не выплачивал штраф либо не покидал селения.
Жан Гранвиль «Шаривари», 1831, литография
Словесная составляющая шаривари – вызывающие возгласы и скандальные выкрики, насмешки и оскорбления, скандирование непристойных стихов и пение порочащих песен. Использовались рифмованные речитативы наподобие таких (подстрочный перевод): «Тра-та-та-та-та По консервной старой банке! Это миссис [такая-то] и ее муж. Она его ударила, ударила За то, что потратил пенни, Когда ему не хватало, Ударила стулом железным, Ударила со всей силы, Ранила так глубоко, Что хлынула кровь рекой!» Обратный сюжет: «В нашем городе есть мужик, Который бьет свою жену. Если он еще раз ее ударит, Мы ему вырвем ноздри! Хей, хей, ребята, Пусть звонят колокола! Хей, хей, ребята! Боже, храни короля!»