В русской истории очень показательны три эпизода с Иваном Грозным.
Константин Маковский «Князь Репнин на пиру у Ивана Грозного», 1860-е, холст, масло
Яков Турлыгин «Митрополит Филипп обличает Ивана Грозного», ок. 1880-х, холст, масло
Григорий Мясоедов «Историческая сцена (Иван Грозный в келье псковского старца Николы)», 1899, холст, масло
Однажды на пиру князь Репнин едва ли не в слезах принялся выговаривать государю за непотребные маскарадные пляски пьяных гостей. Неумолимый Иоанн хотел было и на князя нацепить личину, принуждая к общему веселью, но тот в гневе растоптал маску и воскликнул: «Чтоб я, боярин, стал так безумствовать и бесчинствовать!» По велению царя Репнина убили на всенощной прямо подле алтаря за чтением Евангелия.
Другой трагический пример – осуждение митрополитом Филиппом злодеяний Грозного и бесчинств опричнины. Тщетно оказалось евангельское предупреждение: «Если царство разделится само в себе – погибнет». Филипп бесстрашно назвал опричнину «ликом сатанинским», а затем публично, прямо в храме, отказал Иоанну в благословении. Что за этим последовало – общеизвестно из школьного курса истории.
Вспомним также предание о псковском юродивом Николе
Салосе, который преподнес царю кусок сырого мяса в постный день, тем самым укоряя его как кровожадного злодея, «пожирателя христианской плоти». Иоанн якобы дрогнул, просил молиться об избавлении его от грехов и оставил опальный Псков. Порицание в форме притчи становится символическим действием и обретает обрядовые свойства – как словесная процедура обнаружения и обличения Зла.
Наконец, риторика порицания исстари гендерно маркирована. Обвинение и осуждение охраняли не только установленный порядок в целом, но также границы феминности и маскулинности. Мужчин традиционно осуждали за трусость, пьянство, предательство; женщин – за болтливость, вздорность, распутство (подробнее – в гл. XV).
Гендерная составляющая порицаний реконструируется уже из фразеологии. Хорош соболек, да измят! Сука не захочет – кобель не наскочит. Где баба, там рынок; где две, там базар. Смелым мужиком Бог владеет, пьяным черт качает.
Оценочные клише исторически изменчивы – и многое из того, что сейчас представляется необоснованным, прежде считалось вполне правомерным. Давно ушли в прошлое яростное обличение вероотступников и прилюдное посрамление нецеломудренных невест. Уже гораздо мягче оцениваются расторжение брака и ослушание детьми родителей.
Антуан Куапель «Сусанну обвиняют в супружеской измене», 1695–1696, холст, масло
Итак, справедливое порицание возвышает и облагораживает. Как говорил герой романа «Волшебная гора» Томаса Манна, «злость – самое блестящее оружие разума против сил мрака и безобразия». Когда же радение о законе оборачивается торжеством беззакония, осуждение становится злом. Скрываясь под маской добродетели, злоязычие получает не только моральное обоснование, но и эстетическое оформление – отливаясь в звонкий афоризм, эффектный жест, публичную позу.
Стереть в порошок
Теофраст в знаменитом очерке «Характеры» выводит злословие именно из порицания. И, как видим, рассуждения древнегреческого философа звучат более чем современно.
Больше всего гадостей говорит он о собственных друзьях и домашних да о мертвых. Свое злословие он именует свободой слова, равноправием и независимостью и видит в нем высшее наслаждение жизни.
Одна из прошедших многовековое испытание практик порицания – гневная публичная речь. В античности она получила название филиппика, поскольку впервые была произнесена Демосфеном против македонского царя Филиппа II. Затем в подражание великому афинскому предшественнику Цицерон называл филиппиками свои выступления против Марка Антония. С тех пор и повелось: Чернышевский именовал филиппиками обвинительные речи Чацкого в «Горе от ума», Салтыков-Щедрин – резкую полемику против западников в журнале «Москвитянин», Чехов – стрелы взаимного обличения общественных деятелей…
Менее известная разновидность острополемической речи, практиковавшейся в Древнем мире, – диатриба (греч. diatribo – разрушить, раздавить, растереть): резкое критическое выступление, нередко с личными нападками, соединяющее порицание с оскорблением. Этимологически производные и близкие по смыслу образные выражения: стереть в порошок, смешать с землей, раздавить в лепешку – то есть жестоко расправиться, в том числе и словесно.
Диатрибой назывался также античный жанр импровизированной философской проповеди, исполненной обличительного пафоса и напрямую обращенной к народу. Персональные нападки в адрес отдельных лиц были также составляющей парабазы – обращения хора к публике от име ни автора в аттической комедии. Отхлестать нечестивцев «пламенными глаголами» – популярное греко-римское развлечение.
Чезаре Маккари «Цицерон разоблачает Катилину», 1888, фреска
Филиппика и диатриба занимают промежуточное положение между речевыми и литературными жанрами, ораторским искусством и нацеленной на порицание художественной сатирой. К литературным жанрам порицания относятся эпиграмма, памфлет, фельетон, сатирическое эссе, сатирическая сказка. Они фрагментарно упоминаются, но отдельно не описываются в нашей книге.
В Древнем мире практиковались и символические способы «стирания в порошок», близкие к проклятию памяти (гл. III). Самый известный – забвение имени. Намеренное игнорирование имен противников в ораторских выступлениях, замена имен абстрактными названиями вроде «этот человек», «некий господин». Если кто-либо пятнал свою семью преступным или постыдным деянием – его имя не упоминалось последующими поколениями. Например, в роду Манлиев с 383 года до н. э. действовал запрет на имя Марк, после того как патриций Марк Манлий выступил за права плебеев. А упомянутый римский император Каракалла не только убил своего брата Гета, но и велел отовсюду убрать его изображения, а также стереть его имя со всех публичных надписей.
На бытовом уровне обличение уже в древности могло воплощаться также в виде граффити. Сохранились древнеримские настенные надписи, адресованные негостеприимным домохозяевам, недобросовестным владельцам гостиниц и постоялых дворов и посетителям-дебоширам. Среди латинских эпиграфических стихотворений есть, например, такое: «Будь приветливым здесь и досадные брось перебранки, Если ты можешь, а нет, так восвояси ступай». Современные маратели стен куда менее изобретательны в хуле. Максимум, на что хватает их фантазии, это коротенькие инвективы наподобие «Машка – сука!».
При этом уже в Древнем мире формируется идеал добрословия, незлобивого отношения к людям. «Никто не оскверняет мой слух злобными речами. И сам я никого не порицаю. Ни одно желание не терзает меня, никакой страх не мучит, никакие слухи не беспокоят», – писал Плиний другу Миницию Фундану. Правда, важен контекст этих строк: они написаны Плинием в уединении на Лаурентийской вилле. Добрословие воистину ценно, но едва ли достижимо в людской суете.
На лбу написано