Оноре Домье «Криспен и Скапен», 1858–1860, холст, масло
Разнообразно варьируя мотив сплетничества и слухотворчества, литературная классика наглядно демонстрирует всю их пагубность. Осиливший хотя бы школьную программу читатель должен был убедиться в том, что пересуды способствуют лжи и обману, вводят в заблуждение и ввергают в ужас, ссорят закадычных друзей и любящих родственников, пробуждают низкие чувства и толкают на подлые поступки.
Сплетни способны выставить благородного человека глупым и жалким (случай Чацкого), сделать заложником чужих мнений (ситуация Онегина), превратить в изгоя-одиночку (трагедия «Гамлета Щигровского уезда»). Слухи могут дискредитировать целое семейство (лживые газетные россказни о деле братьев Карамазовых), а то и вовсе довести до сумасшествия (казус Передонова из «Мелкого беса») или даже самоубийства (рассказ Лескова «Административная грация»). Бесчестного же человека, напротив, наделить хотя бы на недолгое время положительными свойствами (Хлестаков, Чичиков).
Салтыков-Щедрин блистательно показал не только тлетворность сплетен, но и спекулятивную их сущность: «Какое дело кабаньей жене, что поросенков брат третьего дня с свиньиной племянницей через плетень нюхался? Ан дело, потому что кабанья жена до исступления чувств этим взволнована, потому что кабанья жена дала себе слово неустанно искоренять поросячью безнравственность и выводить на свежую воду тайные поросячьи амуры».
Особый литературный сюжет – использование сплетен в матримониальных делах: сводничестве, сватовстве, свадьбе или, напротив, расстройстве помолвки, разрушении брака. Вспомнить хотя бы ту же «Школу злословия» Шеридана. Из русской классики приведем не самую известную, но прелюбопытную историю Владимира Даля «Вакх Сидоров Чайкин», где «страшная сплетня» о главном герое соединяется с клеветой, оскорблением, проклятием, а мотивы ее расписаны буквально по пунктам.
Менее известен широкому читателю эталон злоречивого сплетника – Психачев из романа Константина Вагинова «Труды и дни Свистонова» (1929). Герой бесстыдно называет себя «собирателем гадостей» и, небрежно оглядывая гостей, запросто предлагает хозяину дома: «Хотите, я про них всех расскажу вонючие случаи?» Прототипом Психачева был журналист, поэт, издатель Петр Сторицын (Коган), о котором, как уверяли современники, написал также Маяковский в стихотворении «Сплетник»: «Фарширован сплетен кормом, он вприпрыжку, как коза, к первым вспомненным знакомым мчится новость рассказать».
Особо интересны произведения, раскрывающие коммуникативные механизмы сплетничества. Помимо знаменитой чеховской миниатюры «Брожение умов», можно вспомнить рассказ Аркадия Аверченко «Сплетня». Обыватель Аквинский становится невольным свидетелем купания супруги господина Тарасова и имеет неосторожность поведать об этом коллеге Ниткину. Тот в свою очередь разбалтывает канцеляристам, уснащая домыслами. Затем некий Нибелунгов слышит пикантную новость и делится с экспедитором Портупеевым – экспедитор передает жене – та рассказывает горничной Тарасовых. Кому приносит весть горничная? Правильно, самому господину Тарасову!
В отличие от писателей, русские художники были явно снисходительнее к сплетникам, вольно или невольно заражались их азартом, любовались их кокетством. В живописных сценах сплетничества мы не увидим гротескных фигур и разоблачительных сюжетов. Изображения по большей части камерные, от них веет домашним уютом и добрым юмором. Здесь сплетня – неотъемлемый элемент обыденности, виньетка на общем полотне человеческих нравов. И далеко не самый большой порок, взяточничество посерьезнее (картина Маковского «Секрет»).
Интересно сравнить два портрета выдающихся русских художников. Очевидно, и Тропинин, и Перов замыслили узнаваемый женский типаж. И обоим это блистательно удалось. Однако тропининский неоконченный этюд представляет хитренькую и одновременно наивную тетушку, что кокетливо скосила взгляд на зрителя и призывной полуулыбкой словно приглашает присоединиться к обсуждению любопытной новости. Иная сплетница у Перова: с горящим взглядом, всецело увлеченная услышанным и явно спешащая поведать об этом всему свету.
Василий Тропинин «Сплетница», рубеж 1820–1830, холст, масло
Василий Перов «Сплетница», 1875, холст, масло
Владимир Маковский «Тет-а-тет», 1909, холст, масло
Владимир Маковский «Секрет», 1884, дерево, масло
В русской живописи мы почти не обнаруживаем сцен подглядывания-подслушивания, но это и неудивительно. В европейских странах не было крепостничества, и слуги, обладая большей свободой перемещения в пространстве дома, имели больше возможностей наблюдать за господами, узнавать новости, вынюхивать секреты.
Кризис недоверия
«В нынешнее тяжкое время для правительства всего нужнее – успокоить умы, угомонить мысль общественную, сбитую с толка, возмятенную до безумия, прекратить невообразимую болтовню, которою заняты все, – чтобы меньше было праздных слов и явилось бы дело. Вот почему я был всегда того мнения, что невозможно предпринять ничего прочного и существенного для водворения порядка, покуда останется полная разнузданная свобода сплетни, болтовни и смуты для газет и журналов». Эти строки из письма правоведа Константина Победоносцева императору Александру III исполнены отчетливого понимания взаимосвязи злоречия с общественной ситуацией и политической обстановкой.
Однако глобальный масштаб и предельный накал деморализующее слухотворчество обретает в период Первой мировой войны. Каталогизация слухов этого времени могла бы стать предметом отдельного исследования, а их перечисление заняло бы не одну сотню страниц.
«Чем дальше удаляться с поля битвы, тем больше факты деформируются, плохие известия раздуваются из-за прохождения через многочисленные уста. <.> Кризис недоверия начинается в тылу и, по современному масштабу войны, среди самой нации.» – с тревогой писал французский генерал Савиньи.
С российской стороны ровно то же самое констатировал военный теоретик Николай Головин: «Один слух, самый якобы достоверный, сменяется другим. По последней версии к нам перевозится японская армия, и тогда война решится одним ударом. Многие уже видели японцев в тылу. Массовая галлюцинация.» 31 июля 1914 года министр внутренних дел Маклаков рассылает губернаторам циркуляр о пресечении панических слухов среди населения.
Англичанами муссировались самые невероятные слухи, достойные лучших образцов кинофантастики. О бомбах, отправляемых по почте анонимными лицами и взрывающимися в руках адресатов. О погибших солдатах, продолжающих сражаться в виде привидений. О появлении «сияющих людей с луками», «ангелов из Монса» для спасения британских солдат от немецких пуль. О немецком летчике, который якобы еще за несколько месяцев до начала боевых действий добыл ценные сведения о расположении британских войск. А Россия того же времени охвачена слухом о привезенных в запломбированном вагоне германских шпионах.
В слухи превращались также приметы и суеверия. Грибы пошли рано – война продлится долго. Много бродячих собак – к большой бойне. Война должна кончиться в сентябре 1916 года, потому как в Линкольне рухнул колокол. Во французском Альбере на шпиле собора Нотр-Дам немецкий снаряд задел статую Девы Марии с младенцем Иисусом. Фигура не обрушилась, но сильно накренилась – и уходящие на фронт солдаты спешили поглядеть «Падающую Деву», привлеченные слухом, будто падение статуи возвестит окончание войны. В сущности, здесь та же попытка приручения Зла, только конспирологическими способами.
Статуя Девы Марии все-таки обрушилась в апреле 1918-го, при падении статуя рассыпалась и затем не была восстановлена. А кризис недоверия все усиливался. Возникает народное название способа распространения непроверенной информации – сарафанное радио. Основные «частоты» его «вещания» были тогда настроены на военные и предреволюционные события.
25 февраля 1917 года последний министр внутренних дел Российской империи Александр Протопопов докладывает по телеграфу в Ставку Верховного главнокомандующего: «Внезапно распространившиеся в Петрограде слухи о предстоящем якобы ограничении суточного отпуска хлеба… вызвали усиленную закупку публикой хлеба, очевидно, в запас, почему части населения хлеба не хватило. На этой почве двадцать третьего февраля вспыхнула в столице забастовка, сопровождавшаяся уличными беспорядками». Хотя мнения историков здесь расходятся, с этого события собственно началась Февральская революция.
Красная чертовщина
Первые годы советской власти – кладезь нагляднейших исторических иллюстраций использования слухов как орудия классовой борьбы и оружия информационной войны. В апреле 1919 года решением VIII съезда РКП(б) создан информационный отдел для сбора и анализа информации от партийных организаций на местах. В сентябре того же года организован отдел особой информации для обработки сведений об отношении населения к новой власти. Выступая на закрытии X съезда РСДРП, Ленин особо акцентировал проблему порочащих слухов о советской власти, в частности ссылаясь на брошюру американского журналиста Кларка «Факты и домыслы о Советской России».
Катастрофа повседневности – слом старого уклада и недоверие к новой власти, анархия протеста и «красный террор», разгул преступности и ураган эпидемий, гонения на церковь и пламя войны – отзеркаливалась апокалиптическими слухами.