Древним эллинам и римлянам были хорошо известны механизмы слухотворчества. Вспомнить хотя бы миф о царе Мидасе. Цирюльник проведал об ослиных ушах царя и поклялся было хранить постыдную тайну до конца своих дней, но не утерпел – вырыл в земле ямку и шепнул в нее: «У Мидаса ослиные уши!» На том месте вырос тростник и своим шелестом распустил слух по всему свету.
Этот сюжет, по сути, ироническое воплощение латинской мудрости: Dixi et animam levavi («Сказал и тем облегчил душу»). А если вспомнить еще и метафорически связанное с ним позорящее наказание «Мидасовы уши» (гл. V), то мы обнаружим инфернальную способность сплетни к созданию побочных коммуникативных «надстроек». Из заурядного слуха об уродстве царственной особы в буквальном смысле произросла, а затем широко распространилась целая экзекуторская практика.
Аньоло Бронзино «Состязание Аполлона и Марсия», ок. 1531–1532, холст (перев. с дерева), масло
В очерке древнегреческого философа Теофраста «Характеры» – достопамятном сатирическом обзоре человеческих пороков – наряду с одиозными образами Скареда, Льстеца, Хвастуна, Труса выведен также Вестовщик:
При этом Теофраст отделяет вестовщика от просто словоохотливых типов – пустослова и болтуна. Пустослов неприятен разве что своим занудством, а болтун – назойливостью. В этом разграничении обнаруживается воплощенная в сплетнях порочная взаимосвязь злоязычия и празднословия. Стоит собраться вместе хотя бы двум трепачам, как запускается бесперебойный конвейер лживых россказней, непристойных историек, вздорных выдумок.
Охочая до россказней толпа пребывала в плену празднословия, во власти фатики – «общения ради общения», непринужденной беседы; в вульгарном представлении – досужей болтовни. По одной из этимологических версий, понятие происходит от греч. photos – сказанный; по другой – от лат. fatuus – глупый, fatuor – нести вздор, говорить глупости.
Пальму первенства в сплетничестве издавна отдавали женщинам. Уже в раннегреческий период формируется ролевая модель женщины-сплетницы, складывается публичный образ кумушки-трещотки, порочной болтушки. Этот речеповеденческий типаж эмоционально описан Семонидом Аморгским: «Проныра, ей бы все разведать, разузнать, Повсюду нос сует, снует по всем углам». Излюбленное место сплетничества – гинекей, женская половина дома.
Жан-Леон Жером «Греческий интерьер (гинекей)», 1850, холст, масло
Разносчицы сплетен были влиятельными фигурами греческого полиса. Тиран Гиерон Сиракузский контролировал приближенных при помощи специально организованной группы «подслушивающих женщин». В дальнейшем сплетница становится популярнейшим литературным персонажем и объектом изобразительного искусства.
Яркий образ пронырливой и настырной сплетницы, ассоциированный все с той же сорокой, находим в сатире Ювенала. «…Этакой все, что на свете случилось, бывает известно: Знает она, что у серов, а что у фракийцев, секреты Мачехи, пасынка, кто там влюблен, кто не в меру развратен. Скажет она, кто вдову обрюхатил и сколько ей сроку, Как отдается иная жена и с какими словами; Раньше других она видит комету, опасную царству Парфян, армян; подберет у ворот все слухи и сплетни, Или сама сочинит, например, наводненье Нифата, Хлынувшего на людей и ужасно залившего пашни, Будто дрожат города, оседает земля, – и болтает Эта сорока со встречным любым на любом перекрестке».
Артемизия Джентилески «Аллегория Молвы», 1630–1635, холст, масло
Вневременная, узнаваемая во все века ситуация сплетен представлена в одной из сатир Горация: «Чуть разнесутся в народе какие тревожные слухи, Всякий, кого я ни встречу, ко мне приступает с вопросом: “Ну, расскажи нам (тебе, без сомненья, все уж известно, Ты ведь близок к богам!) – не слыхал ли чего ты о даках?” – “Я? Ничего!” – “Да полно шутить!” – “Клянусь, что ни слова!” Ну, а те земли, которые воинам дать обещали, Где их, в Сицилии или в Италии Цезарь назначил? Ежели я поклянусь, что не знаю, – дивятся, и всякий Скрытным меня человеком с этой минуты считает!» Овидий в «Метаморфозах» изобразил Молву обитающей в жилище из звонкой меди на вершине горы меж землею, морем и небом – потому всевидящей и всеслышащей. На пороге толпится гомонящий люд, вокруг носятся «воздушные сонмы» облыжных слухов, которые тут же передаются из уст в уста, все более искажаясь и превращаясь в сплетни. Поблизости бродят Заблуждение, Легковерие, Разочарование, Страх, Гнев и прочие персонифицированные чувства-компаньоны сплетен.
В Древнем Риме наряду с профессиональными клеветниками-делаториями были и полупрофессиональные сплетники – диурнарии (лат. diurna – ежедневный, поденный). Преимущественно люди образованные, но без определенных занятий, то есть в современном представлении безработные, они охотно подвизались наемными сборщиками новостей о примечательных происшествиях, невероятных случаях, скандалах, плутнях, чудесах.
Отношение к этим неутомимым «поставщикам контента» было полу-шутливым-полупрезрительным. Цицерон называл плоды их трудов com-pilatio – лат. букв. «ограбление, хищение» (отсюда же современное слово «компиляция»). Диурнарии – предшественники репортеров, только собирали они все подряд: и достоверные сведения, и досужие вымыслы, и всякие побасенки.
Тит Ливий в «Истории от основания города» рассказывал о нелепых слухах периода Второй Пунической войны: о небесном знаке в виде корабля, ударе молнии в Храм Фортуны, появлении на свет ребенка со слоновьей головой и даже о корове, что взобралась на третий этаж дома возле рынка и сиганула вниз…
Античной истории сплетен известны и трагикомические случаи, вроде того, что приключился однажды с Цицероном. Будучи наместником в Сицилии, он получил известие о собственной гибели. В Риме на всех углах трещали об убийстве наместника.
Свирель страха
В допечатную эпоху к слухам и сплетням относились куда серьезнее, однако появление газет не только не дискредитировало неавторизованную и неподтвержденную информацию, но сделало ее вполне конкурентоспособной, а во многих случаях даже лидирующей на рынке новостей. Одно из объяснений этого заключается в эмоциональности: слухи и сплетни транслируют не только факты, но и аффекты. А все дающее психологическую разрядку всегда ценилось и никогда не дешевело. Эмоциональный капитал тем выше, чем больше людей вовлечено в обсуждение, чем ярче накал страстей, чем шире диапазон мнений.
О значимости сплетен в частной жизни свидетельствует хотя бы такой хрестоматийный случай. Едва вылепив первую «Пьету» для собора Святого Петра, Микеланджело с негодованием узнал, что сплетники приписывают ее авторство некоему Кристофору Солари. Возмущенный скульптор высек на перевязи, идущей через левое плечо статуи: «Это сделал Микеланджело Буонарроти из Флоренции». Впоследствии он немало сожалел об этой наивной попытке восстановления справедливости и больше никогда не практиковал подобные подписи.
Всерьез бороться с пересудами и кривотолками было практически невозможно. Отчасти это компенсировалось развитием заданной Античностью литературной традиции осмеяния и бичевания сплетников.
«Так не поранит острый нож, Как ранит подлой сплетни ложь, Причем лишь после обнаружишь, Что сделал это тот, с кем дружишь», – сетует Себастьян Брант в «Корабле дураков». В пьесе Честера о Всемирном потопе жена Ноя соглашается взойти на ковчег только в сопровождении своих спутниц-сплетен. В итоге остается со сплетнями на берегу, однако Ноевы сыновья силком затаскивают строптивицу в ковчег – и в ответ на приветствие супруга она в ярости колотит его по башке. Но, пожалуй, точнее всего о сплетнях сказано Шекспиром в «Короле Генрихе IV»: «Молва – свирель. На ней играет страх, Догадка, недоверчивость и зависть. Свистеть на этой дудке так легко, Что ею управляется всех лучше Многоголовый великан – толпа» (пер. Б. Пастернака).
Сплетничество вообще один из сквозных сюжетообразующих мотивов шекспировских пьес. Репутация Геро становится объектом пересудов. Злоречивые сплетни распространяются про Бенедикта. Яго злословит Дездемону. Помпей осуждающе сплетничает о пирах при дворе Антония. Отношения Офелии и Гамлета становятся предметом сплетен.
Шекспиру вторит его современник Сервантес: «Ты можешь порицать людей, но не поносить и не подымать их на смех, ибо сплетня, смешащая многих, все же дурна, если она копает яму хотя бы одному человеку». Герои второго тома «Дон Кихота» читают первый том как собрание сплетен и слухов о них самих.
«Свирель страха» громче всего звучит в переломные исторические периоды. Вспомнить хотя бы событие, которое французский историк Жорж Лефевр назвал «одним ложным слухом» и которое так и называется – «Великий страх» (la Grande Peur) 1789 года во Франции. Это были две недели жаркого лета, большой паники и тотальной шпиономании. 14 июля была захвачена Бастилия, поползли слухи об «аристократическом заговоре» короля, начались восстания крестьян против землевладельцев. Отовсюду начали поступать свидетельства о появлении целых полчищ то ли австрийских, то ли британских разбойников, громящих селения, сжигающих поля.
Паникеры угодили в ловчую яму лжи: никто не усомнился ни в реальности разбойников, ни в том, что они действуют сообща с аристократами. Жуткий слух о «лесных шпионах», как затем выяснилось, не имевший никаких оснований, пронесся сквозь тысячи уст и тысячи ушей. К концу августа панические разговоры стихли так же быстро, как и начались, а события тех дней подарили французскому языку фигуральное выражение histoire de brigands – «история разбойников», то есть небылица, невероятная история.
Особый феномен, наиболее ярко проявившийся в истории Нового времени, – бродячие слухи, которые возникали с регулярной периодичностью и циркулировали длительное время. Со временем слухи-долгожители становились деревенскими преданиями и городскими легендами. В той же Франции XVII–XVIII веков одним из бродячих слухов было похищение детей. Королевский прокурор Робер в 1701 году писал: «Чернь, всегда готовая верить в подобные новости, не только в этом убеждена, но воображает, что детей убивают для того, чтобы из их крови приготовить ванну для какой-то высокопоставленной персоны; об этом говорят публично на всех углах».
Через двадцать лет французскую столицу накрывает новая волна того же слуха. Проходит еще тридцать лет – и вновь Париж трепещет от россказней, будто бы полицейские хватают детей, бродяг и нищих прямо на улицах, чтобы готовить ванны «для восстановления здоровья короля». Современные ученые объясняют этот слух двояко. С одной стороны, как ропот коллективного бессознательного, отражение извечного народного недовольства монархом. С другой стороны, как следствие объективных социальных перемен – в данном случае реакции простолюдинов на стремление городских властей избавиться от асоциальных элементов.