Генри Адольф Лайссемент «Кардиналы подслушивают в Ватикане», 1895, холст, масло
Желудь на веревке
В печатную эпоху сплетни и слухи неотделимы от понятия газетная утка — обиходного названия газетной мистификации, выдуманного сенсационного слуха, непроверенной или преднамеренно ложной информации, опубликованной СМИ. Одной из самых известных считается утка, выпущенная в 1835 году нью-йоркской газетой «Sun» в виде серии очерков об открытии жизни на Луне. Другой памятный пример – напечатанное в 1899 году всеми газетами Денвера сообщение о сносе Великой китайской стены и строительстве вместо нее автомобильной дороги.
Само выражение «газетная утка» овеяно множеством легенд. По одной версии, оно связано с публикацией одного из бельгийских журналов о невероятной прожорливости уток – с целью доказать легковерность публики. Согласно другой гипотезе, это выражение отсылает к статье об экзотическом способе ловли диких уток, опубликованной еще в XVII веке французской «Земледельческой газетой». Дескать, отправляться на охоту надобно с отваренным в слабительном зелье и привязанным к веревке желудем – утка его проглотит и, мучимая желудочным расстройством, сделается легкой добычей. Третья гипотеза связана с фонетическим созвучием профессионального сокращения «N.T.», которым помечались статьи без достоверных источников (лат. non testatum, англ. not testified), с немецким словом «Ente» (утка). Еще одна этимологическая версия предложена братьями Гримм: якобы Мартин Лютер использовал метафору «голубых уток» для описания заблуждений и утраты веры.
Откуда бы ни прилетела газетная утка, она свила себе уютное гнездышко на страницах газет для массовой аудитории. Уже к концу XVIII столетия прессу наводнили баснословные россказни и завиральные истории. В последней трети XIX века формируется понятие желтая пресса – печатные периодические издания, специализирующиеся на сенсациях, скандалах, слухах, сплетнях. Происхождение названия также имеет несколько версий: от цвета газет, печатавшихся на желтоватой дешевой бумаге; от конфликта двух американских газет из-за комикса «Желтый малыш».
Основные приемы подачи информации в желтой прессе – шок, эпатаж и секретность, зачастую мнимая и просто разжигающая читательский ажиотаж. Такие материалы получили название human-interest stories – то есть нацеленные больше на эмоциональный интерес и развлечение, чем на передачу новостей и освещение событий. Фокус внимания смещается с факта на его подачу – отбор словесных средств, стилистическое оформление. В сущности, те же «желуди» разной степени съедобности на «веревке» разной длины.
Интригующие заголовки, двусмысленные полунамеки, элементы комикса в газете – для позапрошлого столетия это были новые способы конкурентной борьбы за читателя, которые начали успешно использоваться такими медиамагнатами, как Уильям Херст («The San Francisco Examiner», «New York Journal») и Джозеф Пулитцер («The New York World»). Тиражи быстро расходились, бизнес расширялся, а ученые черпали материал для исследования коллективных иллюзий, массовых фобий, национальных комплексов, цепко схваченных желтой прессой.
Одна из обложек журнала «The Tatler»
Процесс появления таких изданий в Российской империи заметно отличался от западного, что объясняется вполне объективными обстоятельствами. Среди российского населения в целом была ниже грамотность, а доступные грамотным людям печатные тексты цензурировались жестче, чем в Европе. В материалах периодических изданий второй половины XIX века, вроде «Петербургского листка» или «Московского листка», уже предпринимались попытки беллетризации событий, глянцевания действительности, вольности изложения фактов для привлечения читателей. С 1908 по 1917 год выходила «Газета-копейка», содержание и адресация которой условно позволяют считать ее желтой. А первые настоящие издания такого рода наплодятся у нас только в 1990-е: «СПИД-Инфо», «Мегаполис-экспресс», «Экспресс-газета»…
Мятежный шепот
Огромная протяженность нашей страны максимально сближала сплетни со слухами. Порой они вовсе не различались, да никто и не утруждал себя их разграничением. При этом в России, возможно, как нигде более причудливой была молва о представителях власти. Скажем, в годы царствования Бориса Годунова носились зловещие слухи о царе-убийце, которые усилились с появлением самозванца и, как писал Пушкин, «посеяли тревогу и сомненье, на площадях мятежный бродит шепот».
Проходит время, и в записях политического сыска 1723 года фиксируются следующие рассуждения тобольского крестьянина Якова Солнышкова: «Роды царские пошли неистовые, царевна Софья Алексеевна, которая царствовала, была блудница и жила блудно с бояры, да и другая царевна, сестра ее жила блудно. <…> И государь царь Петр Алексеевич такой же блудник, сжился с блудницею, с простою шведкою, блудным грехом.»
Затем уже шептались, будто царь Петр – подкидыш, лже-сын Натальи Кирилловны. Судачили о неблагородном происхождении Екатерины I («не прямая царица – наложница») и Петра II («до закона прижитый сын некрещеной девки»). Из уст в уста передавали, что настоящий отец Анны Иоанновны – простой учитель-немец, потому она «Анютка-поганка». Распространяли кривотолки о Елизавете Петровне («прижита до закона», «не природная и незаконная государыня») и о цесаревиче Павле Петровиче («выблядок»). С особым смаком сплетничали об интимной жизни Елизаветы Петровны («Сначала ее князь Иван Долгорукой погреб, а потом Алексей Шубин, а ныне-де Алексей Григорьевич Разумовский гребет.») и ее тайных отпрысках (известная легенда о Таракановых).
Власти как могли боролись с «враками». Так, в 1772 году среди арестованных по делу самозванца Федота Богомолова, выдававшего себя за Петра III, оказалась солдатская жонка Авдотья Васильева. Сплетница всего лишь «непристойные плодила разговоры» о самозванце – и вместо положенного судом кнута милосердием государыни Екатерины было велено «учинить ей публичное, с барабанным боем, жестокое плетьми наказание и сверх того, подрезав платье, яко нетерпимую в обществе, через профосов выгнать за город метлами».
Боролись со слухотворчеством даже с помощью официальных актов. Здесь можно упомянуть специальный указ Сената, инициированный паническим слухом 1721 года о разрушении Петербурга наводнением. Слух стремительно распространялся, народ всколыхнулся, запахло бунтом – и перепуганный Сенат поспешил известить о том, что в столице «произошла молва в людех, будто явились некоторые глупые пророки, с тем якобы, будет вода чрезвычайно велика, что сущей есть фальшь, чему не надлежит верить».
Затем был екатерининский «Манифест о молчании», или «Указ о неболтании лишнего», грозивший преследованием людям «развращенных нравов и мыслей», что суют свои носы в «дела, до них непринадлежащих». Манифест неоднократно оглашался народу, а его ослушники упорно преследовались.
Досужая болтовня и особенно «враки» – как тогда именовались злые сплетни – были предметом самого пристального внимания Тайной канцелярии, а затем Тайной экспедиции. Случалось, один человек обвинялся сразу в трех преступлениях под общим определением «непристойные слова»: клевете, оскорблении и распускании сплетен. Наиболее сурово наказывали распространителей слухов о «неприличном», «низком» происхождении правителей.
Ходили также особые «слухи о слухах» – в частности, о наказаниях за их распространение. Так, шептались про воспитательное кресло в кабинете обер-секретаря Тайной экспедиции Степана Шешковского: с виду вроде бы обыкновенное, но с потайным механизмом, который – едва стоило сесть – заковывал человека намертво. Затем сиденье ныряло под пол, оставляя на поверхности только плечи и голову скованного. Нижнюю часть туловища оголяли и секли, а несчастной голове суровый обер-секретарь растолковывал правила поведения в обществе.
Да, при Шешковском бичевали не токмо кнутом, но и словом. По окончании экзекуции тело быстренько одевали и возвращали наверх в том же кресле – и все шито-крыто, никакой огласки. Такому наказанию, опять же по слухам, подвергались даже аристократические особы. Например, слишком болтливая генеральша Марья Кожина, которая «по нескромности открылась в городской молве, что Петр Яковлевич Мордвинов попадет при дворе в силу».
«Мятежный шепот» не утихал и в XIX столетии, но следственные протоколы и официальные отчеты содержали уже не только констатации, но и размышления о природе слухов. Московский генерал-губернатор, князь Голицын писал по поводу восстания декабристов: «В обширных городах всегда более находится, нежели в других местах, праздных людей, которые, о чем-либо услышав, при рассказах о том же другим всегда умножат слышанное и еще делают свои заключения, то таким образом слухи, распространяясь и увеличиваясь, служат только на несколько дней всеобщим разговором и потом скоро совершенно исчезают, давая место другим. Искоренить сие ни в каком государстве нельзя…»
Помимо политических событий и светских новостей, обильную пищу для пересудов в аристократических кругах давала общественная деятельность: посещение дворянских собраний, участие в судебных процедурах и даже благотворительность. Участвуя в благотворительности, вальяжный барин или изнеженная барыня иной раз попадали в непривычную, а для кого-то и вовсе экзотическую обстановку, получая яркий опыт, аналогичный участию нынешних «селебритиз» в экстремальных шоу «на выживание». Из бедных крестьянских домов, земских больниц, убогих ночлежек и приютов господа выносили массу незабываемых впечатлений, которыми охотно делились с гостями на светских раутах, самодовольно хвастались при случае ревнивым соперникам и восторженным воздыхателям.
Колоритный образ завзятой сплетницы, «старушенции в костюме дамы благотворительницы» находим у Чехова в рассказе «Ряженые»: «Благотворительность она любит, ибо нигде нельзя так много с таким вкусом судачить, перебирать косточки ближних, дьяволить и вылезать сухой из воды, как на почве благотворительности». Конкурировать с подобными россказнями могли разве что истории о военных подвигах, рыболовных приключениях и любовных интригах.
Владимир Маковский «Посещение бедных», 1874, холст, масло
«Литература изустная»
Примерно с первой трети XIX века молва становится предметом научного исследования. «Положенные на бумагу слухи и вести получают значение исторического документа. Сплетни, сказки и не-сплетни и не-сказки, которые распускались и распускаются в Москве на улицах и в домах, у нас литература изустная. Стенографам и должно собирать ее», – читаем у Петра Вяземского в «Старой записной книжке» (1825).
Журналисты тоже рано оценили социальную значимость сплетен и слухов, хозяйственно приспособив их для фиксации общественных мнений. Николай Добролюбов еще в студенчестве выпускал рукописную газету «Слухи», справедливо полагая, что они есть «сама жизнь с ее волнениями, страданиями, разочарованиями, обманами, страстями». И хотя вышло не более двадцати номеров, ни в каких иных периодических изданиях того времени мы не прочитаем, что «Павел Петрович задушен и что Клейнмихель мошенник».
Начиная с пушкинской поры, изящная словесность бесперебойно поставляет героев-сплетников: Загорецкий и Репетилов в «Горе от ума», Зарецкий в «Евгении Онегине», Бобчинский и Добчинский в «Ревизоре», дамы «просто приятная» и «приятная во всех отношениях» в «Мертвых душах», г-жа Хохлакова в «Братьях Карамазовых», целая галерея колоритных персонажей в романах Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы», «Дикое счастье», «На горах»…