Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Философия, науки и гуманизм. – Феодор Метохит (1260–1332), великий логофет Андроника II, не создал философской системы, но, одарённый энциклопедическими знаниями и обширной культурой, представляет философа-гуманиста, для которого метафизические проблемы привычны. Он испытывает такое же восхищение Платоном и Аристотелем, и его отношение к ним такое же, как у Пселла, но он далёк от того, чтобы принимать все их мнения. Его главный труд, «Разное» (Miscellanea), – своего рода философская энциклопедия. Он осуждает там метафизику Аристотеля и предпочитает ей Платона, особенно восхищаясь его теорией математики. Рассмотрев всех великих математиков древности, он заключает, что математика, наука точная по преимуществу, ведёт к пониманию реальности. Число действительно есть первоначальная природа всех существ [2028].

Феодор Метохит также имел выраженный вкус к астрономии, очищению которой он содействовал, освобождая её от астрологии [2029]. Этот совершенный гуманист осмеливается осуждать уединённую и созерцательную жизнь, которая привела бы к уничтожению человечества. Будучи тонким психологом, он замечает, что человеку абсолютно невозможно быть беспристрастным в своих суждениях. Если ему случается уловить объективную мысль, он не способен воспроизвести её такой, какой её воспринял [2030].

Ученик Феодора Метохита, Никифор Григора (1295–1360), не более, чем его учитель, не пытался основать философскую систему, но, превосходный гуманист, как и он, был привлечён научными занятиями и философией Платона, которому подражал в своих диалогах. Поражённый целесообразностью в природе, он принял платоновскую теорию мировой души, фактически через посредство Плотина, и пытался объяснить воздействия небесного мира на земной иначе, чем роковой необходимостью стоиков; чтобы сохранить свободную волю человека, он приписывал их божественной воле [2031].

В отношении познания Григора предпочитает априорный метод, который состоит в нисхождении от общего к частному, но отвергает силлогистический метод Аристотеля и подвергает его суровой критике. Впрочем, он допускает необходимость идти от частного к общему при условии, что опыт контролируется разумом. С другой стороны, разум не является непогрешимым и не может собственными силами проникнуть до реальности вещей. Таким образом, он оставляет платоновскую диалектику, позволяющую возвышаться от чувственных явлений к высшей Идее. Это, как было замечено, приверженность своей христианской вере приводит его к сомнению в непогрешимости разума [2032].

Такова была позиция Григоры, когда представитель западной схоластики, Варлаам, уроженец Семинары в Калабрии, грек по рождению, но не по языку, прибыл в Грецию в 1328 году, выучил греческий в Фессалонике и около 1330 года отправился в Константинополь, где снискал расположение Иоанна Кантакузина, поручившего ему преподавать богословие в монастыре Спасителя. Уверенный в себе и доверяя своему силлогистическому методу, он осмелился публично вызвать на диспут Никифора Григору, чья репутация его задевала. Плохо пришлось ему: он не смог ответить на нападки Григоры и был вынужден признать своё невежество; его противник доконал его, показав, что силлогизмы – прибежище посредственных умов. Так публично осмеянный, Варлаам уехал обратно в Фессалонику, откуда бежал на Афон. Но там он оказался в мистической среде, враждебной классическим занятиям и схоластике. Всегда самонадеянный, он не мог удержаться от насмешек над практиками исихастов и таким образом развязал долгую борьбу, которая потрясёт Церковь и Государство. Гуманистическая и схоластическая философия столкнулась с мистическим течением, которое непрестанно развивалось в монастырях [2033].

Мистическое течение до исихазма. – Пока сталкивались схоластики и рационалисты, платоники и перипатетики, мистицизм продолжал процветать в монастырях по традиции Максима Исповедника. Созерцательная жизнь, вне дел и всякого рассуждения, одна может дать покой и позволить уловить божественное. Такова доктрина Симеона Нового Богослова, который, чувствуя, что мистическая интуиция несовместима с мирской жизнью, оставил занятия философией и поступил в Студийский монастырь (950–1022), где у него был учителем Симеон Благоговейный, умерший в 986 году, и учеником Никита Стифат (Пекторат). Известный главным образом своим «Трактатом об опресноках», который стал одной из причин схизмы [2034], Никита написал многочисленные мистические сочинения, почти все не изданные. Он гордился своим невежеством в светских науках. В своих «Главах практических» он определял три степени, которые, по его мнению, позволяли достичь бесстрастия (апатии) [2035].

Исихастский спор. – Кризис монашеской дисциплины во времена Комнинов и Ангелов [2036] едва ли благоприятствовал созерцательной жизни. Однако она сохранилась в некоторых монастырях [2037], в частности в Палестине и на Синае. Монах с Синая, Григорий, ввёл на Афоне исихию и молитвенную практику восточных отцов. Монах, согласно ему, должен искать место сердца, где сосредоточены силы души, устремив взор на пуп, прижав подбородок к груди, едва дыша и непрестанно призывая Иисуса: так он достигнет непосредственного единения с Богом [2038]. Адепты этого молитвенного метода рассказывали, что они видят великий свет, наполняющий их неизреченной радостью: в этом увидели нетварный свет Бога, отличный от Его сущности, каким он явился апостолам на Фаворе [2039].

Такова доктрина, которую Варлаам обнаружил на Афоне и ложность которой взялся доказать, не скупясь на насмешки над молитвенной практикой исихастов. Он нападал в особенности на их главу, Григория Паламу, и именно с его ответа начался спор, разделивший богословов на два непримиримых лагеря накануне гражданской войны. Мы не будем возвращаться к перипетиям этой борьбы, тем более пагубной для Империи, что позиция власти по вопросу, который должен был оставаться строго религиозным, менялась в зависимости от случайностей политики. Нас здесь интересует конфликт двух доктрин [2040].

Значение их разногласий огромно и выходит за богословские рамки. Это борьба между университетской культурой, привязанной к классической традиции, и монашеской духовностью, которая питает лишь ненависть и презрение к внешней науке и смешивает эллинизм с язычеством. С одной стороны, схоластики, как Варлаам, и гуманисты, как Никифор Григора, с другой – все монахи и их глава, Палама, убеждённые, что лишь исихия, квиетизм, есть высшая ступень христианской жизни.

Варлаам полагает, что можно доказать истинность христианства рассуждением, отправляясь от мысли древних греков. Всякая мистическая тенденция для него – источник заблуждений. Как было замечено, он превосходит схоластику, принятую до тех пор православными, и основывает новую схоластику, свободно вдохновляющуюся западной. Это причина его разногласия с Григорой [2041], но больше всего его шокировал у исихастов нетварный свет, настоящее оплототворение Бога. Он рассматривал созерцание божественного как познание, к которому можно прийти лишь после изучения мудрости Пифагора, Платона, Аристотеля. Кто знает мудрость, знает истину; кто знает истину, знает Бога. Человек не может, следовательно, видеть божественную сущность и может воспринимать Бога лишь в Его проявлениях, таких как свет Фавора, сотворённый и видимый телесными очами [2042].

Все эти положения были для Григория Паламы богохульством, но он хотел противопоставить своим противникам позитивную теорию созерцания. По его мнению, путь, ведущий к Богу, проходит через ум (νοῦς). Но ум не вне тела, как ошибочно учили язычники, он – в нашем телесном чувстве; когда мы хотим его очистить, нужно собрать его в сердце. Вера есть видение сердца, потому что она превосходит интеллектуальные способности нашей души. Созерцание даёт самое яркое доказательство того, что Бог существует:

«Лишь когда свет наполняет наше сердце, истинный человек идёт к своему истинному делу, восходит на вечные горы, видит невидимое и вступает в область чуда» [2043].

Палама пытался, наконец, оправдать нетварный характер света Фавора реальным, в Боге, различием между сущностью и энергией, – тонкой и тёмной теорией, сводящейся к тому, что только те, кто поддерживается благодатью, видят Бога собственными очами [2044].

Таким образом, между двумя позициями всякое примирение было невозможно. Исихастская доктрина, порождение мистической Азии, была по сути отвратительна эллинизму и особенно гуманизму. Она обязана своей временной победой популярности монахов и политическим причинам, но на практике стала достоянием меньшинства аскетов, живших в скитах вокруг больших монастырей.

Мистицизм Николая Кавасилы. – Николай Кавасила, биография которого мало известна, был сторонником Иоанна Кантакузина, который использовал его во время гражданской войны (1341–1355). Он удалился в монастырь Манган. Его две книги, «О жизни во Христе» и «Толкование Божественной Литургии», составляют эпоху в истории мистицизма, почти в той же мере, что и «Подражание Христу». Противник Никифора Григоры, он объявил сочинения Паламы безупречными, но не придал им никакого значения и, осуждая жизнь анахорета, решительно отделяется от исихастов. Его мистицизм доступен всем и связан с традицией Симеона Нового Богослова и Максима Исповедника. Его стиль прост и часто лиричен с реминисценциями классических авторов. Не только он не осуждает науку, но находит, что святые, которым её недоставало, неполны [2045].

Плифон. – Последнее полустолетие Византии отмечено триумфом гуманизма и его распространением в Италии и во всём Западном мире. Главным представителем этого движения является Георгий Гемист, сменивший имя на Плифон [2046]. Родившись в Константинополе, где учился [2047], он пребывал при мусульманском дворе в Адрианополе [2048], затем удалился в Мистру, где руководил школой философии под покровительством деспота Феодора II Палеолога. Его репутация была такова, что студенты из Константинополя, как Виссарион, приезжали слушать его курсы [2049].

Патриот прежде всего, он, кажется, рассматривает институты Византии как отклонение от эллинизма и видит в этом причину её поражений. Единственное средство, по его мнению, состояло бы в глубокой реформе Государства, Общества, Просвещения через возвращение к оставленным традициям. В этом смысле он адресовал две записки, одну – Мануилу II о причинах социального и политического неблагополучия (1416–1418), другую – около 1425 года деспоту Феодору, в которой предлагает реформы, столь же утопичные по своему характеру, как и по критическому моменту, в котором находилась Византия [2050]. Непоколебимый в своих мнениях, он заявил себя противником унии Церквей на Флорентийском соборе, куда Иоанн VIII взял его как советника, потому что для него Уния и Крестовый поход, далёкие от того, чтобы быть лекарством, ввергли бы эллинизм в новое рабство [2051].

С непоколебимой логикой Плифон включал религию в свою реформу. Христианство для него не объединяющее начало, и он видит в нём упадок эллинской мысли. Именно в этой мысли, представленной Платоном и неоплатониками, он находит абсолютную истину. Во время пребывания во Флоренции, где он был предметом настоящего почитания, он сказал бы Георгию Трапезундскому, что скоро вся земля примет религию, которая не будет ни христианством, ни исламом, но которая не будет отличаться от древнего язычества [2052].

Трактат «О законах». – Программу этой религии он начертал в своей книге «О законах», заимствовав название у Платона и навлёкшей скандал. Георгий Схоларий обвинил её как языческую книгу [2053]. Защитник Аристотеля против Платона, он уже вёл полемику с Плифоном, чьи нападки на Аристотеля казались ему направленными против Церкви. Он не только написал книгу против него [2054], но, став патриархом под именем Геннадия, велел сжечь рукопись «Законов», из которой он пощадил бы часть (дошедшую до нас), чтобы иметь возможность оправдать свой приговор [2055].

Трактат «О законах» был догматическим изложением, более теологическим, чем философским. Он устанавливает там принципы, согласно которым законодательствует, не обосновывая их. Он обычно не цитирует свои источники, но можно догадаться, что он хорошо знаком с философией Пселла и особенно, среди неоплатоников, Прокла. Труд включал кодекс реформ социальных, политических, моральных, религиозных. Речь идёт об обеспечении человеку его счастья, но нужно сначала познать человека, что возможно лишь если знать, какое место он занимает во вселенной.

Вселенная Плифона включает божественные существа, чистые умы, которые пребывают на небе, и существа, составленные из души и тела, которые обитают внутри неба. Вся вселенная исходит из мысли Зевса, первого начала, и совечна ему: она происходит от него по причинной связи, а не во времени. Зевс не может, следовательно, ничего изменить в своей воле. Он подчинён, как и вселенная, самому строгому детерминизму. Всё связано с волей Зевса, но неумолимой связью рока, Эймармены (того, что выпадает). Природы существ классифицированы по порядку их порождения. Посейдон, старший сын Зевса, председательствует над совокупностью творения, его братья – над стихиями, Гера – над числом и умножением существ, низшие боги – над законами Бытия. По мере нисхождения в иерархии, функции становятся всё менее и менее общими, ибо, согласно платоновской теории Идей, общее объемлет частное.

После сферы богов идут гении, демоны, души без тела, бессмертные, как боги, но способные ошибаться, наконец, люди, составленные из души и тела, которые должны стараться быть подобными богам. Эти последние представляют Идеи, но являются лицами, а не абстракциями. Из этого следует, что философия Плифона, как философия Ямвлиха и Прокла, есть религия со своим культом и своей литургией [2056]. Плифон утверждал, что эта доктрина происходит от Зороастра и преподавалась Пифагором и Платоном [2057].

Первая глава «Законов», озаглавленная «Культ богов», содержит календарь праздников, вдохновлённый греческими календарями древности, включающий компромисс между лунным циклом в 12 месяцев по 29 с половиной дней и солнечным годом в 365 с четвертью дней, с добавочным месяцем для устранения расхождения между двумя циклами [2058].

У древней Греции Плифон заимствует праздник Нумений, который праздновался в начале каждого месяца в честь Зевса или другого местного божества [2059]. Его календарь включал, таким образом, 70–75 ежегодных праздников, регулируемых по течению луны [2060]. Молитвы (в прозе), сопровождаемые гимнами гекзаметром, читались пять раз в день [2061].

Неоплатонизм. – Так Плифон создавал себе иллюзию воскрешения прошлого, восстановления традиции в тот момент, когда она была прервана, после смерти Юлиана и изгнания Прокла. Однако, несмотря на свою враждебность к софистам (так он называл христиан), он не нашёл ничего лучшего, когда речь зашла о регулировании обрядов своей литургии, как заимствовать практики, в которых был воспитан: обычай начинать празднование праздника накануне дня, на который он приходится (бдение), а также позы молитвы, совершаемой на коленях, с воздетыми к небу руками и глазами [2062].

Не этот романтический проект снискал Плифону уважение и славу, которыми он пользовался среди современников. В нём видели прежде всего защитника Платона, противника Аристотеля и схоластики. Во время пребывания во Флоренции он побуждал Козимо Медичи основать Платоновскую Академию [2063]. Проект не осуществился до смерти Козимо в 1464 году, но пребывание кардинала Виссариона в Италии принесло мощную поддержку платоникам. Виссарион, несмотря на свои религиозные расхождения с учителем, никогда не оставлял его, заботился о его детях после смерти и написал трактат «Против клеветников на Платона» [2064]. В самый год издания этого трактата в 1479 году Платоновская Академия была основана во Флоренции стараниями каноника Марсилио Фичино (1433–1499), восторженного почитателя Платона, которого он восхвалял даже с кафедры [2065].

Византия унаследовала научную традицию древних, но, как философия, науки изучались в комментариях античных авторов, Пифагора, Евклида, Птолемея и т.д. Само это изучение не было бескорыстным. Изучение точных наук рассматривали как подготовку к философии. Например, следуя доктрине Платона, математика очищала ум, приучая его рассматривать бестелесное; она делала его способным к занятиям философией и даже богословием. Так святой Василий, учась в Афинах, брал из астрономии, геометрии, арифметики то, что ему было необходимо, чтобы возвыситься до созерцания божественных вещей [2066].

Классификация наук. – Ограничивались семью свободными искусствами Варрона, но программа была менее узкой, чем на Западе. Тривиум касался литературного и ораторского искусства. Квадривиум ( τετρακτὺς τῶν μαθημάτων) включал точные науки: арифметику, геометрию, музыку, астрономию, часто смешиваемую с астрологией. Многие другие дисциплины, естественная история, физика, химия не находили никакого места в этой классификации и были объединены под именем физики. Термин «математика» также имел довольно общий смысл и применялся к совокупности наук.

План обучения Олимпиодора включал пять ступеней, позволявших возвыситься до философии: логика, физика, этика, математика, метафизика [2067]. Находят примерно тот же план в IX, XI и XII веках [2068]. Анна Комнина читала трактаты Аристотеля и диалоги Платона, но закалила свой ум изучением квадривиума [2069]. Около 1310 года Николай Кавасила, будущий мистик, продолжая занятия богословием, изучил светские науки и, в частности, астрономию [2070].

Математика и астрономия. Древний период. – Большей частью те же учёные занимаются обеими науками, и нет перерыва между учёными конца античности и современниками Юстиниана и Ираклия. Александрия долго остаётся научной метрополией Империи. Профессора её Университета, в IV веке – Теон, в V – Малх и Диофант, в VI – Иоанн Филопон, комментируют «Начала» Евклида, «Арифметику» Никомаха Герасского и «Альмагест» Птолемея [2071]. Синкесий, епископ Кирены, изобретает астролябию более полную, чем все построенные до того времени [2072]. Филопон написал «Трактат об астролябии» и «Теорию мира», согласно которой первоначальный элемент есть монада, которая едина и умножается собственным вращением. Он допускает самозарождение, но признавая, что Бог вложил в материю зародыши, которые в ней разовьются. Из его извлечений и комментариев древних составили учебник, употреблявшийся в византийских школах и даже на Западе [2073].