Но Златан покачал головой. В его глазах отразился тусклый болезненный свет, который заливал разгромленный пентхаус.
– Мы не закончили, Яна. Я остановил трансформацию, но яд все еще в венах города.
Я проследила за его взглядом и похолодела.
Там, где хвост Полоза проломил черный мрамор пола, зияла глубокая трещина. Она уходила вниз. Из разлома сочился густой тошнотворно-желтый свет, пахнущий серой, гниющей водой Исети и запекшейся кровью.
Это была открытая рана на теле уральской земли – обнаженное сердце подземной жилы, из которой золотая гниль продолжала расползаться по городу.
Даже отсюда, с высоты птичьего полета, я буквально слышала, как город внизу стонет. Гудели провода, дребезжали стекла, а в воздухе висело то самое давящее напряжение, от которого становится не по себе.
– Жилу нужно запечатать, – глухо произнес Златан. Он попытался подняться, но покачнулся, опираясь рукой о стену. – Иначе к восходу город захлебнется в собственной алчности. Чтобы закрыть разлом, в него нужно бросить откуп. Самое ценное, что у тебя есть. То, за что ты держишься крепче всего.
Он протянул мне ту самую скифскую гривну, которую я часами очищала в хранилище. Древнее бесценное золото, стоившее как половина Уралмаша.
– Отдай это жиле. Твое самое первое задание, над которым ты билась дольше всего. Оно должно насытить пустоту.
Я посмотрела на тяжелый кусок металла на его ладони. А затем перевела взгляд на пульсирующий гноем разлом.
Сработает ли это? Моя медная кровь чувствовала ложь. Золото – это просто металл. Для меня эта монета не стоила ничего, кроме мозолей на пальцах и потраченных нервов.
Бросить его туда – значит попытаться обмануть древнюю магию. Жиле нужна была настоящая жертва. То, что тянуло меня на дно сильнее любого проклятия.
Я отвела его руку с гривной и сунула дрожащие пальцы в карман своих джинсов.
– Ты не прав, Златан, – мой голос прозвучал неожиданно твердо. – Самое ценное для человека – это не золото. Это его боль. Мы носимся с ней, как с величайшим сокровищем, боимся отпустить, потому что без нее придется учиться жить заново.
Я вытащила из кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах листок бумаги. Тот самый вексель. Расписка отца с его кривой подписью, склеенная скотчем после того, как Златан разорвал ее в лавке на Вайнера.
Я подобрала обрывки и носила их с собой каждый день. Этот кусок бумаги был моим щитом, моим оправданием. Почему я злая? Да потому, что меня предали! Почему я боюсь кому-то доверять? Да потому, что родной отец променял меня с мамой на карточный долг!
Этот долг определял сейчас мою жизнь. И я держалась за эту обиду мертвой хваткой.
– Яна, что ты делаешь? – Златан напрягся, глядя, как я подхожу к краю зияющей трещины. Желтый свет выхватил из полумрака мое лицо.
– Плачу по счетам, – шепнула я.
Я закрыла глаза и представила лицо отца. Не пьяного и прячущего взгляд, а того, из детства. Который учил меня водить, который учил отличать кварц от полевого шпата. Который смеялся, подбрасывая меня к небу.
«Я прощаю тебя, пап, – по моим щекам катились горячие, злые слезы. – Я больше не буду нести твой груз. Я отпускаю тебя».
Пальцы разжались, и смятый склеенный листок бумаги полетел вниз, в пульсирующую бездну подземной жилы.
Златан замер.
Секунду ничего не происходило. Бумажка казалась такой ничтожной на фоне хтонической мощи Урала.
А затем раздался звук.
Не взрыв и не грохот. Это было похоже на глубокий судорожный вдох человека, который только что вынырнул из-под толщи ледяной воды.
Желтый болезненный свет в разломе вспыхнул ослепительно-белым – и осыпался с оглушительным хрустом.
Гниль, ползущая по стенам пентхауса, превратилась в сухую безвредную пыль, пахнущую снегом и мелом. Трещина в полу с глухим гулом сомкнулась, не оставив даже шва. Идеально гладкий мрамор.
Мы стояли в абсолютной тишине.
Я вдруг поняла, что в ушах больше не звенит от напряжения. Воздух стал легким и свежим. В открытое окно ворвался утренний ветер, принеся с собой запах кофе из пекарен на Малышева, гудки первых трамваев и свежесть просыпающейся Исети.