– А что такого? Это место никто же осквернять не собирается. И сколько таких репортажей уже велось? Ох, Рома-Роман, с такими заскоками никогда ты не станешь известным, даже со своими талантами. – И, смирившись, продолжила: – Ладно, уговорил. Искать – только время терять, а оно у нас не резиновое. Пойдем наверх, выберем локацию покруче, пока нас не поймали с поличным.
Только ловить их было некому. Рома тихонько радовался этому, ведь столкнуться с мрачными обитателями заброшенной больницы ему совсем не хотелось. С сотрудниками правопорядка тоже. Может, когда-то здесь и искали приют обездоленные, но сейчас жить в больнице было не только невозможно, но и опасно. По этой же причине количество любителей погулять по заброшкам значительно уменьшилось. Конечно, всегда могли попасться такие же отчаянные безумцы, как Ники-Вики, но вероятность была крайне мала. К тому же, сколько они уже находились внутри, ничто не ставило их одиночество под сомнение.
И все же Роме было не по себе. Когда они поднимались по лестнице, некогда украшенной балюстрадой с балясинами в виде пузатых кувшинов, если судить по старым фотографиям, а теперь голой и обшарпанной, состоящей из одних лишь ступеней, он никак не мог отделаться от ощущения чьего-то пристального внимания. Чувствовал затылком, даже оглядывался несколько раз. Но видел лишь разруху, приукрашенную нескончаемыми граффити. Смотреть на них было тошно, но Рома постарался не обращать на это внимания. Были у него задачи и поважнее: например, не кувыркнуться с лестницы или не провалиться сквозь дряхлый пол и не свернуть себе шею. А это было более чем возможно: деревянные перекрытия где-то сгнили, где-то сгорели, потолки местами обвалились, а их остатки зияли рваными прорехами. Рома даже поймал себя на мысли, что всякий раз вздыхает с облегчением, когда самые опасные участки остаются позади.
Ники-Вики не разделяла его опасений. Она, конечно, не спешила оголтело вперед, позабыв о самосохранении, но и не тратила лишнего времени на осторожность. У шахты лифта – еще одного места в больнице, окутанного саваном легенды о погибшем ребенке, – она не просто остановилась, а подошла к самому краю и наклонилась над черной пропастью. Крикнула, прислушалась к эху. А затем настояла, чтобы Рома заснял ее в этом месте, в очередной раз доказав, насколько чужды ей страхи.
Он снимал, а сам думал, почему на крик Ники-Вики «Привет!» усталый, затухающий голос из шахты ответил четкое: «Нет».
Следующей их остановкой стала крыша. В арочных окнах давно не осталось рам, скошенные своды обвалились почти полностью, а на чудом уцелевших полах и перекладинах росли молодые деревца и кустики. Здесь Ники-Вики посокрушалась о виде, открывающемся сверху, но недоступном из-за действительно серьезной угрозы провалиться, ведь некогда крышу серьезно подточил пожар. И, проявив наконец благоразумие, не полезла дальше, что Рома даже похвалил.
Правда, его радость длилась недолго. Блогерша не захотела мириться с подобной неудачей и заявила, что четвертый этаж располагается на достаточно большой высоте, состояние его значительно лучше и где-нибудь в палате или кабинете – уже и не поймешь, что было где, – можно снять последний для этого эфира сюжет. Слово «последний» настолько обнадежило Рому, что он не стал перечить, а то Ники-Вики, чего доброго, потащила бы его в подвалы больницы. Лучше было уж здесь отмучиться, а затем, с чистой совестью, незапятнанной репутацией и весомой прибылью, больше никогда не думать о больнице.
Четвертый этаж действительно не подвел, но помещение для съемки пришлось поискать. То свет падал не так, то расписанные стены отталкивали, то попасть внутрь не представлялось возможности, то просто, без каких-либо причин, не нравилось. Не меньше получаса они блуждали по этажу, заглядывая чуть ли не в каждую дыру – иначе назвать то, что осталось от помещений, не получалось, и Рома был готов уже снимать в первой попавшейся, когда Ники-Вики наконец определилась.
– Сюда, – позвала она замешкавшегося спутника из ничем не примечательного и не отличимого от других дверного проема.
Рома стоял в узком коридоре, типичном больничном. С одной стороны тянулись ослепленные окна, с другой – палаты. Чуть дальше было что-то вроде холла, достаточно просторного и светлого. Рома бы остановил свой выбор на нем, но главная затейница оказалась против. Поэтому он, приготовив камеру, направился к Ники-Вики.
Внутри не сохранилось ничего, что помогло бы определить, каким это место было прежде и что где стояло. Голые стены, словно кожа сильно обожженного, – местами серо-черные от копоти, местами обсыпавшиеся, – почти пробитый потолок, мусор, щепки, осколки штукатурки и большое окно, у которого каким-то чудом сохранился неширокий подоконник. И снова сладкий и одновременно горький запах лекарств из разбитой ампулы…
– Ты чувствуешь? – не понимая, спросил Рома. – Запах…
– Конечно, чувствую, – ответила Ники-Вики, подходя к окну, – тут чем только не воняет! Я бы сказала – горелой пылью. Хотя на самом деле сложно определить. Ну мы будем снимать или продолжим про запахи болтать?
На этот раз, стоя у окна, Ники-Вики с пронзительной трагичностью, но, как обычно, тараторя, рассказала про главврача отделения гемодиализа – человека, оборвавшего свою жизнь прямо в своем кабинете, когда дело, которому он был бесконечно предан, у него бесцеремонно отняли. Закончив, вздохнула с легкостью, достала смартфон и заявила о своем намерении сделать несколько селфи в разных местах.
– Делай, – равнодушно махнул рукой Рома, – я тебя здесь подожду. Только давай недолго.
Ники-Вики и не собиралась бродить часами: несмотря на свою целеустремленность, она тоже устала. Поэтому торопливо вышла, пообещав сделать не больше пары-тройки фото чисто ради привлечения внимания к будущему эфиру. А Рома в ожидании решил посмотреть хотя бы часть отснятого, чтобы определиться с будущим монтажом.
Он остался довольным своей работой – уже с первых кадров было понятно, что свой будущий хлеб он съест не даром. Свет, композиция, фокус – все создавало картинку, пробирающую до дрожи. Вот только до конца досмотреть все же не получилось – за спиной Ромы что-то зашелестело, вынудив его оторваться от экрана и обернуться.
Он не понял, чего в нем оказалось больше – удивления или испуга. «Я, наверное, надышался этой вонью, вот меня и глючит», – пришло неуверенное объяснение. Другого не было. На подоконнике, возле которого несколько минут назад стояла Ники-Вики, теперь сидела женщина. Или даже девушка, если судить по хрупкой фигурке. Лица видно не было: неизвестная опустила голову и длинные распущенные волосы цвета золотой пшеницы повисли плотным занавесом. К тому же девушка закрыла ладонями глаза, словно беззвучно плача. Одета она была в медицинский халат бесформенного фасона, какие носили, если судить по старым фильмам, в советское время. Белым он был, видимо, тогда же, потому что сейчас пестрел желто-серыми пятнами.
Рома попятился к выходу: разговаривать с миражом у него не было никакого желания, а хотелось выскочить из комнаты, найти Ники-Вики и поскорее убраться вон. Только вскрикнуть ему все же пришлось – коротко, сдавленно, словно подавившись. Выхода не было – вместо пустого прохода перед ним стояла сплошная ободранная стена.
В один момент все поплыло перед глазами. Рома, то и дело оглядываясь на призрака, принялся шарить ладонями по поверхности, пытаясь найти проход, но чувствовал только шершавый бетон. Дверной проем исчез, а плечи девушки вдруг дрогнули, руки слабо опустились до уровня груди, оставшись повернутыми ладонями к лицу, а голова слегка приподнялась. И тогда Рома увидел то, что заставило его забыть про свои поиски и вжаться в стену, немо перебирая губами. У девушки не было глаз. Вместо них зияли пустые круглые глазницы, с нижних краев которых сочилась густая вишневая кровь.
– Больница… боль… обитель боли, – раздался в тишине тихий, с хрипотцой, полный отчаяния безутешный голос.
Рома задрожал, зубы пустились в пляс, но двинуться он не мог. Да и некуда было. Единственным выходом было окно, но от него его отделяла девушка, да и прыгать с четвертого этажа было плохой идеей.
Девушка двинулась к нему, но почти сразу остановилась. Будь она просто человеком, а не внушающим ужас видением, Рома назвал бы ее растерянной. Что-то было неловкое и неуверенное в ее движениях. И, несмотря на устрашающее лицо и суть, она как будто не собиралась нападать или как-то еще вредить.
– За что? – снова услышал он ее голос. – Почему? Так не должно было быть. Меня должны были любить… Я должна была помогать… Так и было… А потом… Что случилось потом? Почему они так со мной поступили? За что меня возненавидели?
– Не знаю, – само собой сорвалось с трясущихся губ Ромы. – Что ты такое? Что тебе надо?
Девушка неопределенно качнула головой, а затем, негодуя на такую несознательность, полная горечи, повторила:
– Больница… боль… обитель боли.
– Чтоб меня, – прошептал Рома, чувствуя, как холод ужаса подкатывает к голове, лишая последней возможности соображать.
– Боишься, – продолжила между тем девушка, и было видно, как кровавые слезы стали гуще, а уголки губ опустились под тяжестью разочарования. – Почему? Меня не должны были бояться. Но они заставили. Они сделали меня такой!
– Кто?!