– Люди, – ответила, выдержав паузу. – Главные. Это они превратили меня из спасения в погибель. Это они обманули, пообещав вернуть былое, а сбросив в небытие. Я боролась вместе с теми, кто еще верил. Но где они? Куда пропали? С ними сделали то же, что и со мной?
Она подняла руку к ужасным глазам.
– Больницу не любят. Больницу боятся и обходят стороной. А когда ее закрывают, превращают в место зла, безумия, безразличия. Место жизни становится местом смерти… Я не хотела такого. Меня не для того возводили… Я прогоняла тех, кто чернил мои стены еще больше. Я пугала их призраками и легендами. Я жгла сама себя, лишь бы они не приходили. Я просто хотела вернуться… Но одни не понимали, другие шли и идут до сих пор…
Девушка замолчала. Окровавленные дыры уставились на Рому в ожидании. Но ужас мешал ему до конца понять сказанное, не давал сочувствию, что зародилось внутри, подняться и разлиться. Он ошалело смотрел на духа больницы, а губы роняли неосознанные слова:
– Я-то при чем?
– Я вижу, я слышу, я чувствую всех вас, – ответила на это призрачная девушка. – Всех, кто приходит ко мне до сих пор. Я знаю, чего вы хотите. Таких, как ты, тоже было немало. Я не трогала тех, кто был без злого умысла. И тебя не трону. Помоги мне, пожалуйста. Я устала. Я больше не хочу быть тем, для чего не создана.
– Помочь? Как? Я не главный, чтобы что-то решать.
– Вы пришли, чтобы привлечь к себе внимание, – пояснила девушка, – привлеките и ко мне.
Она резко вскинула руку. Рома вздрогнул и инстинктивно прикрылся, защищаясь и отгораживаясь. Но жест призрака был направлен не на него, а к боковой стене. Девушка выставила указательный палец и принялась выводить им в воздухе фигуры. Рома понял, что это буквы, когда они отпечатались на штукатурке: достаточно ровные, угловатые, венозно-синего цвета. Словно татуировка на старческой коже.
– Снимай, – мягко приказала девушка. – Распространяй.
Повинуясь, Рома поднял камеру, хотя ему это далось непросто. Руки тряслись не хуже, чем у запойного пьяницы, и в итоге кадры вышли дрожащими, но достаточно четкими. Призрака разве что на них не было, хотя дух никуда не пропадал. Видимо, цифровые объективы не в состоянии видеть человеческими глазами. Или просто больница этого не хотела.
Девушка растаяла, не прощаясь, когда Рома опустил камеру. Просто исчезла так же мгновенно и неожиданно, как и появилась, оставив за собой шлейф больничного аромата. Впрочем, и он развеялся за секунды, уступив место тому, о котором говорила Ники-Вики, – пыльному и прогорклому. Одновременно с этим вернулся и дверной проем. Рома просто повернул голову и увидел его рядом, в полуметре от собственного плеча. И не задумываясь вскочил, выбежал вон, чуть не сбив с ног подходившую к кабинету Ники-Вики.
– Ты где был?! – гневно воскликнула она. – Я обыскалась. Вернулась, тебя нет, а ты на самом деле тут. Что за глупые прятки?
Рома не стал объяснять и разбираться в пространственных провалах. Он схватил Ники-Вики за руку и потащил бегом за собой: по коридору, вниз по лестнице, не смотря под ноги, не боясь уже никаких обвалов. Знал, что ничего с ними не случится. Больница не допустит, ведь иначе кто покажет всему миру ее волю?
Он показал… Смонтировал видео для Ники-Вики, начав как раз с надписи. Поначалу оно вызывало интерес, даже принесло блогерше несколько сотен новых подписчиков, а Роме – работу, ведь Ники-Вики сдержала слово и рассказала о молодом талантливом операторе где только было можно. Но потом, как это часто бывает, эфир затерялся в массе других, просмотры упали, и постепенно о нем забыли.
Только Рома помнил. Он ни разу с тех пор даже мимо больницы не проходил, но тщательно и даже с фанатизмом следил за новостями, все надеясь прочитать или увидеть ролик о решении снести старое здание. На это понадобилось четыре года. Сначала власти упорно не желали это делать, удерживая больницу в реестре объектов культурного наследия, но потом, когда надежд на ремонт не осталось, наконец решились. Рома порадовался, хоть и не верил, что его видео могло сыграть здесь какую-то роль. Ведь это был конец… и его терзаниям, и мучениям старой больницы. Так он думал…
Очередной грохот обваливающихся плит заставил Рому обернуться. Клешня разрушителя врезалась в стену, исполняя написанную на ней волю.
«Снеси меня…»
Сносят. Наконец-то. И Роме бы радоваться, но вместо этого в груди неприятно скрежетало. Больница получала свободу, но ведь дело было не в этом. По прогнозам, на месте старого, непригодного, заимевшего самую нехорошую славу здания собирались построить новый современный медицинский центр с самым лучшим оборудованием для лечения больных. Хорошо? Пожалуй, что же тут могло быть плохого? Вот только эту больницу раньше тоже строили как передовую. И, глядя на рассыпающийся в прах бетон, Рома думал с тоской и печалью, поселится ли старый дух в новых стенах или явится другой? И как скоро душа медцентра выплачет глаза до крови?
Дарья Золотова. Сказка с хорошим концом
Сегодня суббота, а суббота – это день таза. Я с детства привыкла никогда ничего не планировать на субботу: что ни спланируй, все накроется тазом. Не медным, правда, – обычным пластиковым, достоевского желтого цвета. В таз наливают воду, в воду бахают мыло, в мыле купают длинную изгибистую бритву, притупившуюся от времени. Бритва бреет тело. Тело – это я.
У тела короткие светлые волоски, разглядеть их не так просто, но я навострилась – еще бы, за столько-то лет. Есть столько мест, которые нужно побрить. Ноги и подмышки – это минимум только для самых ленивых, так мне говорила мама, а маме говорила бабушка, а бабушке, наверное, прабабушка, но этого мы не узнаем, потому что прабабушка давно уже ничего не говорит, а бабушка не говорит о ней. (Я хочу быть самой ленивой, можно, я буду самой ленивой? – Нельзя.)
Вот что мне нужно брить помимо подмышек и ног: руки, конечно же, пальцы, все, и на ногах, и на руках. Под подбородком, и над, и сам подбородок. Еще над губой, где у мужчин растут усы, а у меня ничего расти не должно, но все равно почему-то пробивается – светлое, белое, едва заметное, из раза в раз. И немного надо лбом, под ровными линиями прически, но это уже необязательно. Иногда я этого не делаю, и мне даже не попадает.
Для каждой части тела есть своя бритва: розовая – для лица, голубая – для рук, синяя – для ног. Я никогда их не путаю, и порядок их использования тоже. Сначала верх, потом низ. Еще перед бритьем обязательно надо помыться. После – тоже, во второй раз.
В общем, понятно, почему это занимает весь день. А ведь нас еще и трое: бабушка, мама и я, – и нужно ждать своей очереди, пока ванная не освободится. Раньше я была самой последней, но теперь последней идет бабушка. Это уже года два так – она говорит, что стала все медленнее делать, поэтому не хочет нас задерживать.
Я вываливаюсь из двери вместе с паром, пропускаю бабушку внутрь. Слышу, как доносятся с кухни бормотание телевизора и мерное постукивание ножа то по дереву, то по некой субстанции, состоящей из склизкой плоти, – видимо, мама готовит печенку. Все за запертыми дверями, в нежилых комнатах, так что я как будто одна в квартире. Можно ненадолго ощутить себя почти свободной.
И раз уж никто не услышит, я начинаю свистеть.
Сложно понять, почему мне всегда запрещали это делать, – но, значит, была причина. Неженственно. Неправильно. «Ты разве знаешь какую-нибудь девочку, чтобы она свистела?» Я и мальчиков-то не знаю, если честно. В моем окружении никогда никто не свистел, кроме Волка в первой серии «Ну, погоди!» и Нюши в «Смешариках». Нюша так и не смогла отучиться свистеть. Я тоже.
Мне нравится этот звук – насыщенный, дрожащий. Тесные стены быстро поглощают его, и я, смелея, испускаю следующий: подлинней, повыше… А потом вдруг слышу, как сквозь толщу двери, стены, трофейной шкурой распластанного по стене советского ковра доносится до меня едва различимый ответный звук.