Покрытое шрамами лицо Гомона темнело, когда он смотрел на эту мрачную картину.
Он спросил, хмуро посмотрев на Голта:
— И мы должны это пройти? И только тогда мы доберемся до Неизвестной Страны?
Голт хрипло рассмеялся.
— Гомон, это только край болот. Самое начало, — глаза его сверкнули. — Помни — стойкость характеризует солдата. Подожди, мы еще доберемся до трудного места, — он взял поводья и тронул жеребца шпорами. — Поехали, — сказал он и подал знак трубачу. Его огромный жеребец, по грудь утопая в грязи, с трудом пошел вперед.
Остаток дня был сплошным кошмаром. Голт ехал во главе и выискивал твердые участки, где они могли бы проехать. Но в этом море жидкой грязи это было неимоверно трудно. Его жеребец трудился изо всех сил. Каждый шаг отнимал у него столько сил, сколько бы он истратил в скачке по нормальной дороге в течение часа. С морды лошади слетала кровавая пена, бока поднимались, как огромные кузнечные меха, под бедрами Голта. Но когда он выдохся и встал неподвижно, не в силах двигаться дальше, впереди перед ним простиралось все такое же безбрежное море жидкой грязи.
Во время пути они потеряли еще двоих, которые погибли ужасной смертью. Они сошли с пути, проложенного Голтом, и их лошади увязли в трясине. Они почти мгновенно утонули, только жалобное ржание лошадей да предсмертные крики всадников были погребальной песней на их бездонной могиле.
Хотя их товарищи пытались бросать веревки, но было уже поздно. Дюйм за дюймом грязь засасывала эти открытые в крике рты, затем носы, глаза, и вскоре грязь сомкнулась над их головами и ничто не напоминало об ужасной трагедии.
Они исчезли и, казалось, что их никогда не было. Земля взяла их, поглотила без следа. Зловещее краснеющее небо стало как будто снижаться к болоту. Ядовитые испарения наполнила воздух. Даже Голт почувствовал безысходное отчаяние. Но вот его жеребец поднял голову, встряхнул гривой, закусил удила и снова пошел вперед.
И когда уже начался вечер, Голт с бьющимся сердцем увидел впереди зеленую растительность, а за ней кроны деревьев. Значит, близится суша. Он едва сдержал желание пришпорить коня, который и так делал, что мог. Голт взглянул на небо, принявшее кровавый цвет, и вздрогнул.
Высоко над ним, почти на пределе видения, зловеще кружили черные точки, как стая ворон. Но ворон на такой высоте не было бы видно. А эти птицы, может быть, летающие существа, вероятно, были огромных размеров — их были сотни. Как клочья пепла от сожженной бумаги, они кружили и парили над ними. Это было что-то новое для него, новое и пугающее.
Наконец, лошадь с хлюпаньем выбралась из чавкающей грязи на твердое место. Эти черные создания развернулись и полетели к северу. Вскоре громадная стая растаяла в вечернем небе.
Он проводил и лучшие ночи.
За ними был океан грязи и топи, впереди — неизвестность. Вокруг них росли незнакомые деревья и кусты. Люди наломали веток, разожгли костры и собрались вокруг них, недовольно бормоча. Однако они замолкали, когда Голт, делая обход, проходил мимо них. Но он чувствовал их недовольство. Погибло шесть человек — трое в бою с варварами, один умер от ран, двоих поглотило болото. Тюрьму и топор палача разум мог понять. Но что ждало их впереди, если то, через что они прошли, всего только небольшая часть и даже не начало. Их мозг отказывался это воспринять.
И все же, несмотря ни на что, ночь прошла спокойно, если не считать пронзительных криков, которыми наполнилась ночь, когда на землю спустилась мгла.
Звуки были самые разнообразные — рев, хрипенье, кваканье, вой. Ни один смертный не мог бы назвать тех, кто производит эти леденящие звуки. Но кто бы это ни был, он держался на расстоянии, оставаясь невидимым. Может быть, огонь удерживал его. И когда пришло утро, все стихло. Люди поднимались, встревоженные, напряженные. Завтрак их не развеселил. Они оседлали усталых лошадей и поехали. Только Гомон был шумен и неутомим, как обычно. Он, безбожно ругаясь, подгонял всех, как будто был пастухом.
Они перевалили через холм и стали спускаться по другой стороне, продираясь через первозданный лес, состоящий из неизвестных им деревьев, перевитых лианами, и колючего кустарника. Туман — нет, не туман, а пар, исходящий из самых глубин земли, скапливался у поверхности.
Уши лошади Голта были прижаты. Она боялась этой земли, где все было незнакомо, чуждо, враждебно.
Они спустились с холма и увидели деревню.
Деревня была очень бедная и, казалось, совсем не приспособленной для человеческого жилья. Стояли избушки, сделанные из ивовых прутьев, обмазанных грязью, крыши были покрыты тростником.
Ничего, более жалкого и несчастного, Голт не видел никогда. Однако, он не стал въезжать в деревню сразу. Он остановил лошадь и стал осматривать окрестность.
Эти жалкие домишки расположились на топкой грязной равнине. За ней виднелись примитивные причалы, о которые бились волны. В гавани качались тростниковые лодки, на берегу сушились растянутые рыбацкие сети. За причалами начинались болота. Заросли тростника поднимались из грязной стоячей жижи, и эти заросли простирались далеко-далеко, насколько можно было видеть глазом. Чайки и цапли кружили над болотами, изредка ныряя вниз за добычей.
Внезапно Голт насторожился. Посреди деревни он увидел небольшую площадь, на которой собрались жители деревни. Они были наполовину обнажены, а вокруг бедер у них были какие-то зеленые повязки, очевидно, сделанные из тростника. Они столпились в самом центе площади вокруг чего-то, чего Голт на таком расстоянии не смог рассмотреть. Что-то большое и зеленое. Голту показалось, что оно привязано к столбу.
Сзади послышался голос Линднера:
— Кажется, эти люди вполне безобидны. Рыбаки, а не воины. Время для них остановилось. Да и нас гораздо больше.
— Да, — сказал Голт. — Мы идем, — он поднял руку и подал сигнал. Отряд двинулся вниз.
Когда звук сотен копыт нарушил тишину жалкой грязной деревни, толпа на площади распалась и все повернулись к пришельцам. Они свободно пропускали отряд, проезжавший мимо с обнаженными мечами. Голт остановился. Он смотрел, как проезжали его люди, с изумлением рассматривавшие жителей деревни. Да, тростник. Их набедренные повязки были изготовлены из тростника. Глаза жителей со страхом и трепетом смотрели на проезжающих. Голт увидел, что они действительно безобидны. Маленькие, щуплые, они имели все признаки вырождения, дегенерации — пустые, ничего не выражающие глаза, полное отсутствие подбородков. Все они были похожи друг на друга, как будто они были члены одной большой семьи, и в деревне жили только братья и сестры, отцы и матери, двоюродные братья и сестры. И если бы они были овцы или коровы из его стада, он бы без жалости перерезал их всех, чтобы избавиться от последствий такого противоестественного кровосмешения.
Но они были всего лишь затерянное племя болотных жителей.
И когда Голт спешился и прошел между ними с обнаженным мечом, они испуганно жались друг к другу, что-то щебеча на странном языке, которого Голт никогда не слышал, хотя сам говорил на трех языках.
Затем, когда они расступились перед ним, он увидел столб на площади и то, что было привязано к нему. Голт остановился, разинув рот от удивления.