— Странно слышать это, ведь он твой кузен, — он нахмурился. — Мне кажется, ты хочешь, чтобы он был мертв, а если жив, ты желаешь мне убить его.
— Я скажу тебе только то, что там, куда вмешивается Барт, добра не жди. Если он тебе встретится, не доверяй ему. Если он будет угрожать тебе, не давай ему ни малейшего шанса. Он безжалостен, упрям и считается только со своими интересами.
— Я думаю, что говоря все это, ты тоже не забываешь о своих интересах, — намекнул Голт.
— Конечно, — не моргнув глазом, сказал Альбрехт. — Пока его смерть не удостоверена, его земли находятся во владении короны, как и твои. Но когда он будет мертв и это будет доказано, я унаследую земли. Однако я хочу только предупредить тебя — если он жив, не верь ему ни в чем, и при первой угрозе убей первым, сильнее, насмерть. — Он повернул свою лошадь. — Я покидаю тебя, так как у меня много дел. Увидимся завтра. Едем, Эро, — и он, пришпорив коня, поскакал.
Голт посмотрел ему вслед, а затем вместе с Линднером поехал во дворец.
Размышляя по дороге, он решил, что о предупреждении Альбрехта он ничего королю не скажет, но будет иметь это в виду.
Трубач поднялся на стременах, и из его блестящей трубы вырвались золотые звуки. Голт, сидя на своем Ужасе, одетый в сверкающую кольчугу, впивал последние остатки воздуха Мармбурга. Он повернулся и осмотрел колонну всадников и обоз вьючных животных. В рядах его разношерстной армии не было никакого порядка, и Гомон разъезжал вдоль отряда, ругая их, угрожая адскими муками, проклятиями и страшными наказаниями здесь, на земле, если они не выровняют ряды и не будут держать соответствующие интервалы. Звуки трубы поднялись вверх и стихли, отражаясь угасающим эхом в мраморных башнях. Голт, стоя на стременах, поднял руку и резко опустил ее.
— Вперед! — приказал он.
Ужас пустился рысью. За ним по мрамору мостовой зазвенели подковы копыт, звяканье металлических доспехов и оружия, фырканье и ржание лошадей, ругань Гомона. Колонна постепенно набирала скорость, выехала за ворота дворца и поехала по просторным улицам города под любопытными взглядами зевак, которые встали в такую рань.
Справа от Голта ехал сам король. Его молочно-белый конь казался огромным, даже рядом с Ужасом. Доспехи короля, украшенные золотом и драгоценными камнями, сверкали в лучах восходящего солнца. Они ехали в тишине по прекрасному бело-розовому городу. Изредка эти нежные цвета оживлялись зеленью парков. Затем перед ними появилась стена, толстая и массивная, сделанная из сверкающего мрамора. Ворота были открыты. Вход в город был свободен для всех желающих. Они проехали через ворота, затем по высокому мосту через рукав Джаала, широкой лентой опоясывающей город. И здесь, над рекой, Сигрит остановился.
— Ну, Голт, — сказал он, — отсюда ты едешь один. Ты знаешь, дорогой барон, что все мои добрые пожелания с тобой, — губы короля под светлой бородой искривились в улыбку, когда он посмотрел на остановившуюся колонну. — Подписать сотню прошений о помиловании и прощении — это большая работа. Но я с радостью проделаю ее, если все они вернутся живыми, — глаза его сузились, стали более мягкими и добрыми под золотистыми бровями. — А ты сам особенно, — добавил он.
— Ваше Величество, я сделаю, что смогу, не пожалею ни сил, ни жизни, чтобы поход закончился удачей. Больше я ничего не могу обещать.
— Ты больше и не должен ничего обещать, — Сигрит хлопнул Голта по плечу. Он пристально посмотрел в глаза Голту, и у того перехватило дыхание. — Возвращайся, мальчик, — хрипло сказал Сигрит. — Возвращайся живым, — затем он сильно, хотя в этом не было необходимости, хлестнул своего коня и послал обратно через мост.
Голт смотрел ему вслед. Затем он снова подал сигнал, прозвучала труба, и колонна изгоев тронулась в путь.
В этот день они проехали сорок миль и сделали привал у самых границ Бурна. Еще один такой переход, и они будут у северных границ, где от Великих Болот Кушна их будет отделять только тонкий перешеек страны варваров, Темной Страны.
Голт вместе с Линднером ужинал в своем шатре. Вместо вина у них была вода. После долгой изнурительной езды, когда все тело его болело от последствий вчерашней борьбы, Голт предпочел бы вино, но в поход по приказу короля вина не взяли. И хотя вино можно было достать в деревне, Голт удержался и не послал за ним.
Когда все устроились на ночлег, Голт проехал по лагерю. Линднер сопровождал его.
В лагере царило приподнятое настроение, отовсюду слышались веселые песни. Люди праздновали временное избавление от смерти. О том, что ждет их завтра, они не думали, самое главное было то, что они свободны, животы полны, на руках и ногах нет цепей и их не ожидает топор палача.
Да, это крепкие люди, подумал Голт, и если ему удастся удержать их в руках, сделать из них боевой отряд, то с ними можно идти куда угодно.
Вдруг он напрягся, рука потянулась к мечу. Невдалеке раздались крики, самая страшная ругань, какую он когда-либо слышал. С земли вскочили два человека. Их силуэты выделялись на фоне костра, в руках сверкали мечи.
Голт уже приготовился вмешаться, как из темноты появился третий силуэт и раздался голос Гомона:
— Ну, вы, ублюдки! Разве я не говорил, чтобы среди вас не было драк?
Оба повернулись к нему, держа в руках мечи, но он бесстрашно прыгнул между ними, так что они ничего не успели сообразить. Его огромные руки схватили кисти двух спорщиков и сжал их. Меч вывалился у них из рук. Тогда Гомон схватил их за воротники и сильно ударил головами.
Раздался глухой стук, и оба в бессознательном состоянии рухнули у костра. Гомон выругался.
— В следующий раз я сломаю вам шеи, — сказал он и снова исчез в темноте.
Линднер перевел дыхание.
— Этот человек не теряет времени зря.
— Да, — подтвердил Голт, — он держит свое обещание.
— Пока. Новая метла чисто метет.
— И пока она новая, мы можем пойти отдохнуть. Идем в шатер. Завтра долгий путь.