— Значит, они ей подходили. Она была невысокой.
— Или имела небольшую ногу.
— Вы её плохо помните для человека, которому многим обязаны.
Я удержал паузу. Анфиса снова добралась до места, где история переставала выдерживать подробную проверку.
— Я хорошо помню то, что для меня важно, — сказал я. — Размер её обуви к этому не относился.
— А что относилось?
— Разговоры.
— О чём?
— О том, что человек вправе менять свою жизнь, даже если прежняя выглядела вполне устроенной. О дальних дорогах. О том, что иногда нужно оставить знакомое место, чтобы понять, было ли оно домом.
Это тоже было правдой, только собеседницей в тех разговорах могла считаться моя прежняя аудитория, а не неизвестная американка. Я много лет повторял людям похожие слова и верил им достаточно, чтобы строить на них работу. Теперь мне самому пришлось оставить всё знакомое без права отказаться.
Анфиса положила мокасин.
— Она уехала?
— Мы расстались.
— Поэтому вы вернулись в Россию?
— Нет. Я вернулся по письму Михаила Андреевича.
Хлудов подтвердил кивком. Эта часть истории имела документ и потому не вызывала вопросов.
— Вы собирались уехать обратно? — спросила Анфиса.
— Когда садился в карету — возможно. Теперь нет.
— Так быстро решили?
— Дома, типографии и кредитора оказалось достаточно, чтобы изменить планы.
Парамон Ильич посмотрел на меня поверх чашки.
— Кредитор здесь ни при чём.
— Парамон Ильич, вы начали с заявления, что продадите мой дом. Это участие трудно считать незначительным.
Анфиса перевела взгляд на отца.
— Папенька часто начинает знакомство с продажи чужого дома?
— Только когда дом заложен, — ответил Хлудов.
— Михаил Андреевич занял деньги?
— Дела Михаила Андреевича теперь ведёт Алексей Николаевич.
Он закрыл тему одной фразой. Анфиса не стала требовать объяснений, но сведения запомнила. Я увидел это по короткой паузе перед следующим вопросом.
— Вы сказали, что друзей у вас в городе нет, — произнесла она. — Чем же собираетесь заниматься, кроме типографии?