Она придвинула чашку ближе и приготовилась слушать.
— Скорость, с которой здесь распространяются новости, — ответил я. — В день приезда я ещё не успел разобраться, какой ключ от какой двери, а Парамон Ильич уже знал, что я нахожусь в доме.
Хлудов поднял глаза от чашки.
— В городе заметили экипаж.
— Именно. Экипаж заметили, пассажира определили, адрес установили. Оставалось только спросить меня самого, но это задержало бы дело. Само внимание мне знакомо. Непривычно, что здесь люди начинают обсуждать человека прежде, чем он успевает приготовить для них собственную версию.
— В Америке не говорят о соседях?
— Говорят. Но расстояния иногда дают соседу время узнать, что он стал новостью.
— Значит, вас удивила не Россия, а теснота нашего города.
— И количество замков. Каждый открывается по-своему и, кажется, имеет характер.
— Люди тоже, — заметила Анфиса.
— С людьми мне привычнее.
— Потому что они легче замков?
— Потому что замок невозможно убедить, что он сам хочет открыться.
Парамон Ильич посмотрел на меня так, словно уже прикидывал, способен ли я таким способом обращаться и с должниками. Анфиса улыбнулась и отпила чай. Разговор после подготовленной истории о мокасинах пошёл легче, однако лёгкость эта не означала доверия. Она по-прежнему проверяла каждую фразу, только теперь делала это без заметного усилия.
— А что ещё? — спросила она.
— Здесь человек редко остаётся один.
— Вы живёте один.
— Ночью. Днём в доме Прасковья Ивановна, в мастерской трое работников, в контору может войти посетитель. Вчера у меня не было ни дома, ни типографии, ни знакомых. Сегодня каждому из них от меня уже что-нибудь требуется.
— Вы говорите так, словно жалеете.
— Я пытаюсь определить размер приобретения.
— И каков он?
— Дом оказался больше, чем я ожидал. Долг — тоже. Людей пока ровно столько, чтобы перестать считать себя одиноким и ещё не начать считать себя окружённым.
Хлудов положил ложечку на блюдце. Анфиса не спросила о долге. Это слово могло относиться к делам Михаила Андреевича, к расходам типографии или к любому обязательству нового наследника. Она лишь провела пальцем по краю чашки и посмотрела на мокасины.
— А в Америке вы жили один?
Вопрос был естественным, но ответить на него без помощи дневников Алексея я не мог. Пять лет чужой жизни пока состояли для меня из дорожных расходов, нескольких адресов, английских слов и вещей, назначение которых приходилось придумывать уже после находки.
— По-разному, — сказал я. — Дорога редко позволяет человеку долго жить одинаково.
— Тот хороший человек, о котором вы говорили, жил рядом с вами?
— Некоторое время.
— Это была женщина?
Парамон Ильич слегка повернул голову к дочери. Она продолжала смотреть на меня спокойно, словно спрашивала о происхождении старой книги, а не о возможной американской привязанности молодого мужчины.