— Имя хозяина, — сказал я. — Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда — страх, что без него произойдёт нечто важное.
— А удовольствие? — спросил князь.
— Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.
— Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?
— Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.
Князь покачал головой.
— Семья может просто позвать знакомых, — сказал он.
— Может, — ответил я. — Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.
— И печать спасает семью от недоразумений?
— Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.
Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.
— Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, — сказал он.
— Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.
— И это полезно?
— Если хозяин умеет смотреть.
— А если не умеет?
— Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.
Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.
— Положение обязывает считать именно так, — сказал он.
— Положение даёт право не проверять.
— Вы полагаете, что это право утомляет?
Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.
— Любое право утомляет, ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, — сказал я.
Князь поднял глаза.
— Объясните, Алексей Николаевич.
— Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.
— В Америке мест не уступают?
— Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.
— И вы предпочитаете доказывать?
— Я привык знать, за что мне аплодируют.