— Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.
— Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.
— Что вы называете семейным текстом? — спросил князь.
— Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.
Илларион Петрович повёл рукой.
— Муж, например?
— Чаще всего, — ответил я.
— А жена?
— Реже. Поэтому её слова замечают чаще.
— И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?
Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.
— Сначала прочесть, — сказал я.
— А затем? — спросил князь.
— Если написано хорошо — не мешать.
— Если плохо?
— Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.
— Вы оставляете мужу право возражать?
— Разумеется.
— Но не запрещать.
— Запрет не улучшает рукопись, — сказал я.
— Он может спасти репутацию семьи.
— Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.
Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.
— Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? — спросил он.
— Умная жена удобной бывает не всегда, — сказал я.
— Наконец, вы перестали её рекламировать.
— Я не рекламировал удобство.
— А что?
— Союз, в котором оба знают, с кем живут.
Князь посмотрел на меня пристально.