— Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.
Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.
— В Америке имена печатают иначе? — спросил он.
— Там охотнее печатают собственное имя, — ответил я.
— Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.
— Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.
— Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?
— Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.
— А что они покупают?
— Представление о себе после покупки.
Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ — он примерял его к знакомым лицам.
— Допустим, я заказываю у вас книгу, — сказал князь. — Кем я желаю себя представить?
— Это зависит от книги.
— Предположим: философский трактат.
— Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.
— Стихи?
— Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, — ответил я.
— Родословная?
Я покачал головой.
— Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.
Князь рассмеялся и покачал головой.
— А если молитвенник?
— Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.
— Вы находите тщеславие даже в молитве?
— Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.
— Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?
Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.
— Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, — сказал я.
— Это наблюдение или уклонение от ответа?
— Профессиональное обобщение.