Когда-то казалось, что эра двигателей внутреннего сгорания осталась позади, если не считать специального транспорта и отдельных автораритетов, но нет — возродилась она уже в качестве молодёжного протеста. Против чистого воздуха, против тишины, против будущего, которое им приготовили — протеста ради самого протеста, с выхлопом в лицо и рёвом мотора вместо слов…
Вдалеке простиралось бескрайнее море, накрытое тенью завершённого дня. Ладонь Софи кротко лежала на моём запястье — где-то с середины моего рассказа, — но заметила я это только сейчас. Подняв голову, я устремила взгляд на звёзды, проступавшие на небосклоне.
… — Нечего было оставить на память, — говорила я. — Все фотографии рассыпа͐лись в пыль буквально в руках. А взять что-то ещё, какую-нибудь вещь… я не смогла. В голову тогда не пришло… Поэтому у меня от них ничего не осталось.
— По крайней мере, ты всё узнала, — тихо сказала Софи.
— И снова поклялась себе отомстить, — кивнула я. — Не знаю, как. Не знаю, когда. Я даже не знаю, возможно ли это, ведь никто ещё не сумел отомстить урагану или цунами. Но меня греет изнутри мысль о том, что это — нечто разумное, а значит… уязвимое. Я не могу отказаться от мести.
— Я понимаю, — произнесла подруга. — Ты так свыклась с местью, сплела с ней свою судьбу, что не мыслишь себя без неё. Но есть и другие вещи, которые способны поддерживать нас. Например, воспоминания. Ты же наверняка помнишь что-нибудь хорошее из своей прошлой жизни?
Странно и неуместно из глубин памяти всплыла сценка из далёкого детства. Нервные связи порой порождали причудливые ассоциации.
— Помню, как мы запасались на зиму арбузами, — поделилась я воспоминанием с Софи и невольно улыбнулась. — Они лежали зелёными шарами на мягкой, пахнущей летом соломе. Мы с Юрой замирали рядом и… пробовали глазами их прохладную зелень, а отец строго поглядывал и следил, чтобы до начала зимы мы ничего не трогали. На Новый Год у нас всегда были арбузы, мы без конца жевали их, а когда надоедало просто есть — замешивали с молоком и мороженым и целыми днями пили молочный коктейль с ароматом августа. Забавно… Брэдбери вытягивал из прошлого ветры лета, откупоривая вино из одуванчиков. Ну а мы делали коктейль из арбузов…
— А Юра… Это твой брат? — спросила Софи.
— Старший.
— Тебя не посещала мысль о том, что он спасся и может быть жив?
— В глубине души я надеюсь на это, но почему же тогда я не смогла его найти? — Я пожала плечами, изучая несущиеся по тёмному полотну неба мерцающие огни — в вышине по своим делам летело воздушное судно. — А он — не смог найти меня.
— Может, он думает, что ты тоже осталась там? Нам ведь кажется, что мир стал очень маленьким, потому что мы можем добраться из одного конца в другой за считанные дни. А ты попробуй отыскать в этом мире нужного человека…
— Я искала Юру по базам данных, но никаких следов не нашла. А иных людей я отыскивала, да и не одного. — Память услужливо развернула перед глазами одну из тех реминисценций, которые превратили меня в то, чем я теперь была. — На Каптейне я нашла три десятка разномастных убийц, и у меня на это ушёл всего лишь месяц с небольшим… Я воздала им по делам их — прикончила всех… Вернее, тех, кто не успел сбежать. Но я готова поспорить, что беглецы изрядно наделали в штаны… Вот ты говоришь про воспоминания. А я… я толком не помню их, этот каптейнский биомусор… И тех паскуд, за которых мне платили на Пиросе… Одно лишь смазанное пятно. Но вот одного — помню чётко, потому что зарубила его на глазах детей… Детские глаза — это невозможно забыть. Они ведь не кричат. Они просто впитывают…
— Я думала, когда ты говорила про руки по локоть в крови — это была фигура речи, — пробормотала Софи. — Когда мы узнали о пополнении в экипаже, Райкер пытался выяснить что-нибудь о тебе, но не особо преуспел — данных было мало, а те, что были, хранились под грифом. У нас ходили обрывочные слухи… Что-то про Олиналу, про какую-то фурию, вырезавшую коттеджный посёлок… Но, глядя на тебя, я не могла даже представить себе…
— Про посёлок — это чушь, — фыркнула я. — Но всё остальное — чистая правда.
Я выдержала её взгляд, не моргнув. «Пусть видит всё», — мелькнула мысль. — «Пускай увидит монстра». Мне почти стало от этого легче.
— Теперь ты знаешь, — сказала я. — Наверное, зная правду, ты отвернёшься от меня… и будешь права. Я пойму.
«Часть меня жаждет этого — чтобы ты, наконец, испугалась и отпустила. Чтобы мне не пришлось делать это самой».
— Я не знаю, — выдохнула она, и в этом выдохе сдалась. — Я не могу всё это оправдать, но и судить не имею права. Мне остаётся только… принять. Принять тебя. Всю, какая есть.
«Ты не имеешь права судить», — подумала я. — «Интересно, а имею ли я право помнить арбузы? Ведь тот ребёнок, который их ел, никогда не сделал бы того, что делала я. Мои хорошие воспоминания принадлежат другому человеку, который умер, а я… просто заняла его место».
Небо наконец проглотило последние раскаты гигантского транспортника, кое-как вырвавшегося из объятий земной гравитации, и наступила тишина — густая, почти физическая, как вата в ушах после взрыва. Город затаился, и теперь стали слышны его внутренние шумы — пьяный хохот, звон стекла, вой сирены где-то в паре кварталов отсюда.
— Это странное место, Софи, — пробормотала я. — Это рай, но, по-моему, люди не умеют им пользоваться.
— Всего лишь первое впечатление, — махнула она рукой. — Оно всегда самое яркое. А потом привыкаешь, и нужно погружаться, искать нюансы, чтобы видеть в этом что-то большее, чем просто яркую картинку…
— Понимаю, о чём ты говоришь. — Перед глазами вдруг возникло видение из прошлой жизни, слегка искажённое маской для ныряния — место, где было хорошо. Лучше, чем где бы то ни было. — Помню, как впервые нырнула под воду на Маджи Хаи, — мечтательно протянула я. — А там… рыбы. Целый зоопарк рыб, самых разных, просто невероятных… Я целый день не вылезала из воды. А через неделю всё это стало уже привычным, и я начала выслеживать необычные ситуации… Редкого ската, который проплывёт по дну. Огромную рыбину, которая рылась в песке, собрав вокруг себя целый зрительный зал рыбёшек поменьше… Невероятных размеров косяк, который мигрировал мимо — так, что местные обитатели жались ко дну… Я погружалась в детали. В ситуации. Это были редкие мгновения — и невероятные. Этакий быт чуждого мира…
Из-за дома тем временем показался серп Луны — острый, холодный, словно осколок фарфора, что вонзился в бархат ночи. Она медленно ползла по небу, занимая место ушедшего Солнца, разбрасывая мерцающую пыль своего света, оставшуюся от пойманных в ловушку солнечных лучей. Пепел прошедшего дня.
— В школе я была одна, — сказала Софи, и голос её приобрёл странную, песочную хрипотцу. — Я любила гулять ночами и, сидя на лавочке в тишине, играть в гляделки с Луной. Мы с ней тогда оставались наедине, перешёптывались о разном. О будущем… Я знала, что где-то там, далеко, люди обживают новые миры, о которых мне тихо нашёптывала Луна. И я мечтала дождаться окончания школьной поры — времени, когда все горизонты только слегка приоткрываются, но ещё недоступны. Когда ты с трепетом, словно из окошка, смотришь на то, какой может стать твоя жизнь…
Теперь я тоже глядела на Луну, и память вызывала острую тоску. Я думала об Элли, которая всю свою недолгую жизнь мечтала увидеть Луну, но так и не смогла и уже никогда не сможет.
— И какой же она стала, твоя жизнь? — спросила я.
— Мне не на что жаловаться, — сказала Софи, и я вновь почувствовала на биотитановом предплечье вес её ладони. — Я обласкана судьбой, ведь она подарила мне твои глаза. У тебя такие светлые глаза… Просто безумно яркие, как у ребёнка.