Ещё шаг — и этот вселенский хруст заполняет всё: прошлое, настоящее, будущее…
Я шла, утопая в этом звуке, сквозь прихожую, мимо теней мебели, по коридору к слегка приоткрытой двери в родительскую спальню.
Сердце остановилось, скованное вечным льдом, и остался только этот звук — хруст инея, разлетающегося на мельчайшие атомы, на электроны и протоны, которые растираются намагниченными подошвами ботинок в кварки, которые дробятся на набор параметров, их описывающих, обращаясь в знаки, истираясь, превращаясь в пыль пыли, в ничто… Тёмный проём двери приближался, заполняя собой всю Вселенную, и последние шаги я делала, зажмурившись до боли в глазах…
Большая двуспальная кровать посреди комнаты… А поверх заправленной постели — полупрозрачное фарфоровое изваяние, скульптура из двух смёрзшихся тел. Мужчина в рубашке с коротким рукавом, в тёмных брюках, с часами на руке — при полном параде, — лежал на спине, а женщина в летнем платье, повернувшись на бок, прижалась к его плечу и положила руку ему на грудь. Лиц было не разобрать — они превратились в покрытые лазурными прожилками ледяные маски.
В ногах кровати, свернувшись в плотный клубок, лежала ещё одна скульптура — большая, кремового цвета, укрывшая хвостом кончик носа.
Чёрным шквалом на плечи обрушилась слабость, годы безвестия оборачивались неподъёмным грузом неизлечимой утраты и вдавливали меня под землю, в могильный холод. Слёзы потекли по щекам, солёные и горячие в этом ледяном аду. Я зажмурилась, инстинктивно рванув руку к лицу — и пальцы глухо, бессильно стукнули в непробиваемый визор. Не вытереть. Не уткнуться в ладони. Не ударить себя побольнее в висок, не перебить внутреннюю боль мехапротезом. Я была заперта в скафандре, как они — в этом льду…
В руке отца была карточка. Фотография. Я протянула руку, чтобы её коснуться, чтобы взять и рассмотреть — и она осыпалась от невесомого прикосновения. Вся. Сразу. В пыль расторгнутых нечеловеческим холодом молекул.
Я отшатнулась, и спина упёрлась в стену. Привалившись к ней, я бесшумно сползла вниз и улеглась на инистом покрывале, свернувшись калачиком. Подшлемник вымок. Я дрожала. Спрятаться было негде. Сердце заполняли стылые сугробы, а холодный ветер выметал надежду — ложную, едва теплившуюся все эти годы, то угасавшую, то загоравшуюся вновь. Но теперь — угасшую окончательно.
— Лиз, у тебя всё нормально? — участливо спросил Марк в коммуникаторе. — Ты плачешь… Всё-таки нашла…
— Подожди, Марк, не лезь, — протрещал дядя Ваня, и воцарилась мёртвая, ледяная тишина.
Теперь я всё знала. То, во что я отказывалась верить, стало очевидным. Точки расставлены, картина дополнена, мир изменился — и больше никогда не будет прежним…
«Как же невыносимо холодно… Нет даже сил снять шлем, чтобы в первый и последний раз вдохнуть этот остановившийся навсегда воздух… Остаться здесь, с ними — то, чего я так и не сделала тогда. Не услышала их голоса в последний раз, не обняла свою собаку… Но теперь я наконец смогу это сделать».
Неуклюже поднявшись на четвереньки, я подползла к кровати, стараясь не глядеть на застывшую на ней пару, безропотно отдавшую себя смерти. Страшно было смотреть на них… На них… Стылые буквы в голове ворочались, отбрыкивались, не желая выстраиваться в два простых, самых первых, фундаментальных и базовых слова — забытых и похороненных под грудой мёртвых демонов.
«Мама, папа…»
Всё так же глядя в пол, я аккуратно коснулась бледно-жёлтого изваяния — на ощупь Джей был совсем как камень. Я гладила ледяную собаку, сидя на полу возле большой двуспальной кровати, а время тянулось всё медленнее, покрывалось тонкой корочкой льда, замерзало, пока совсем не остановилось…
— Лиза, ты здесь? — послышался в тишине голос Марка. — Нам надо возвращаться. Воздуха — на двадцать минут.
Я не ответила, продолжая гладить свою большую и добрую собаку, своего друга.
«Нет, Марк, я останусь здесь», — думала я. — «Я не сниму шлем, не нарушу данное мной тебе обещание не пытаться больше свести счёты с жизнью. Я просто останусь тут, со своей семьёй. Они так и не дождались меня тогда. Они даже некоторое время пытались согреться, растапливая камин остатками дров — в очаге и рядом ещё лежали поленья, — но в конце концов легли на кровать и мирно приняли судьбу. Мне тоже нужно это сделать — вот она, моя судьба, и я приму её…»
— Идём, Лиз, — прогудел в моём пустом черепе голос, и возле кровати остановились два серебристых магнитных ботинка. — Я знаю, каково тебе сейчас, но… тут уже ничего не изменишь.
Ледяные изгибы под бета-тканью… А под ними, наверное, мягкая шерсть… Я не была в этом уверена, но я как будто её чувствовала — через бесконечность слоёв вещества, разделявших меня и друга детства.
— У них не было выбора, да и не могло быть, — сказал Марк, присаживаясь рядом. — Человек просто не способен противостоять таким силам.
— У них был выбор, — сдавленно прошептала я. — Они могли хотя бы попытаться спастись…
— Ты же помнишь, как всё это было. — Рука Марка тихо легла мне на плечо. — Они могли замёрзнуть где-нибудь в автомобильной пробке, и тогда мы бы вообще никогда их не нашли.
В эфир вплыл искажённый помехами голос дяди Вани:
— Выбор — это исключительно хлипкий человеческий конструкт. Когда речь идёт о судьбе, уготованной человечеству, начинает работать Вселенная. Она мажет крупными мазками, и там, наверху, выбора никакого быть не может.
— А я? — выдавила я, и слова были льдинками, царапающими горло. — Почему я?..
Марк аккуратно взял меня под руки и помог подняться. Дядя Ваня проскрежетал:
— А ты, Лиза… Ты — сбой в матрице. Глюк. Чёртова случайность, которая только и доказывает, что правила — железные. Ну, вот… Теперь ты это пощупала…
Глава XI. Ветер гасит волны
… Выдёргивая из омута воспоминаний, под балконом с треском газонокосилок пронеслась целая процессия — промелькнули полдюжины бензиновых моторикш с открытым верхом, в каждой из которых пьяно горланили подростки, размахивая тарой и расплёскивая по асфальту кислое пойло.