— Выпущенных однажды демонов уже не загнать обратно, — фыркнул он. — Эти демоны всё шире распахивают форточку в ад — всякие там движения за права «угнетённых», которые превратили нормального человека в изгоя. Развели педерастию, педофилию, а теперь вот и трупоедство модным делают! Как в том анекдоте про викингов — скоро за обедом будем вспоминать: «А помнишь вкус дяди Хосе?». Всё это сверху насаждают, как капусту!.. Засилье мигрантов, которые уже стали здесь хозяевами… Того и гляди, мы сами сбежим отсюда и превратимся в мигрантов… Людей превращают в скот. Да они сами рады в него превратиться! Везде мусор, половина планеты уже необитаема, а вторая половина — на подходе.
— Я всё это вижу сама, — со вздохом согласилась я. — Но у нас хотя бы есть альтернативы в виде других планет, о которых лет сто назад никто и помыслить не мог. Люди найдут себе новый дом.
«Если его сперва не найдёт чёрная сфера», — подумала я.
— И превратят его в помойку, — отмахнулся старик. — Точно так же, как и старый.
Посидел, перебирая в воздухе костлявыми пальцами, потом посмотрел на меня и сказал изменившимся голосом:
— Да уж. Послушать меня со стороны — так настоящий старый ворчун. Но я не всегда такой — просто сейчас ночь, а меня мучает бессонница… Меня зовут Серхио. Как твоё имя — я уже знаю. Лиза, верно?
— Верно, — подтвердила я и вспомнила дневную нашу с ним встречу. — Я заметила, что днём вы что-то писали в блокнот с интригующим названием. Что это было?
— Это моя мечта, которую я наконец решился осуществить, — с явным удовольствием в голосе сказал он. — Я всю жизнь занимался непонятно чем, но наконец осознал, чего всё это время хотелось.
— И что же это?
— Я пишу роман. — серьёзно, без тени эмоций заявил он. — Называется «Сингулярность. Путешествие туда и обратно».
— И о чём он?
— Неужели не очевидно?! — раздражённо всплеснул руками Серхио. — О любви — как и всё творчество во все времена! И о путешествии в сингулярность.
— Но ведь из сингулярности невозможно вернуться назад, — выдала я очевидную истину тоном воспитателя в детском саду. — Из-за горизонта событий нет возврата, оттуда в наш мир не может проникнуть ни свет, ни информация. Что уж говорить о материи…
— А, собственно, какого чёрта? — воскликнул старик и снова всплеснул руками. — Почему нет?! Каких-то сто лет назад мы только мечтать могли о межпланетных путешествиях, а теперь это стало обыденностью! — Он обвёл взглядом небо снаружи балюстрады. — Попомни мои слова — скоро люди смогут отправиться в чёрную дыру. Сначала безвозвратно — когда смогут до неё добраться. А потом кто-нибудь оттуда вернётся и расскажет нам всё. Всё то, о чём я пишу в своей книге.
— А зачем писать об этом книгу? — не унималась я.
— А зачем вообще всё? — буркнул он. — Зачем тогда жить, дышать? Зачем строить? Можешь называть это как угодно — прихотью, глупостью, умственным костылём для дряхлеющего старика… Маслоу называл это потребностью в самореализации, которую он впихнул не на ту ступень. Она должна быть не пятой, а четвёртой.
— Вы про упрощённую пирамиду — ту, что преподают в школах?
Я вспомнила беглую десятиминутку по шестиступенчатой пирамиде потребностей, которую нам в школе когда-то провёл залётный, похожий на нелепого яркого попугая чиновник из Минобра Конфедерации — он прилетел аж с самой Земли, запросил целый урок, но ему дали только десять минут. Его быстро спровадили, как какое-то недоразумение. Неудивительно — это был нелепый, гротескный мужик на шпильках, чему все мы тогда изрядно удивились.
— А что должно быть на шестой ступени? — решила я уточнить.
— Шестой? — Он поднял вверх бровь, лицо его скривилось в брезгливой гримасе. — Ты про то дерьмо, что в потугах родили дырявые слизняки из Министерства Равенства?! Третья ступень — гендерная самоидентификация… Тьфу, какая убогая, жалкая мерзость! Уже никто не считает, что оно там напридумывало, чтобы лизнуть педофильскому лобби в земном правительстве! А поди ж ты, надо исполнять! Dura lex, sed lex, говоришь?.. И после такого ты станешь утверждать, что у человечества есть будущее?!
Я промолчала, а Серхио всё больше распалялся.
— Из всех дыр будущее есть только у чёрных, — заявил старик. — Толерасты так и не добрались до их переименования, и никогда не доберутся. Силёнок не хватит… Впрочем, в задницу их всех — туда, где им и место! — отрезал он.
— Не сочтите за хамство, но… в этой теме есть что-то личное для вас?
Он замолчал. Так надолго, что я решила, он проигнорирует вопрос. Потом голос пришёл — не скрипучий, а надтреснутый, как старый фарфор.
— Дети, — сказал он. — Дети — это жизнь. Продолжение. Дети могут быть только у мужчины и женщины, и другого не дано. Содомиты не создают детей, а значит для жизни они бесполезны. Всё, что они могут — это дотащить своё тело до могилы.
— Свобода воли… — Я горько усмехнулась. — Понимаю — звучит, как лозунг, но каждый человек сам решает, как прожить свою жизнь.
Серхио хмыкнул.
— Я посмотрю, о какой свободе ты запоёшь, когда твой сын вместо того, чтобы привести домой женщину, будет прятать от тебя жеманного мулата. А вместо внуков они подарят тебе сраных радужных попугайчиков… и срубленное родовое древо.
Значит, это была личная трагедия. Вникать в подробности я не стала, молча глядя на далёкую морскую гладь. Помолчав, старик смягчился.
— Лучше скажи мне, Лиза, почему молодость даётся человеку тогда, когда он не имеет ни малейшего понятия, куда её деть и на что потратить?