— Перестань, пожалуйста, — вырвалось у меня. Не протест — но мольба о пощаде.
Нежность душила, как удавка из шёлка. Она входила в лёгкие тяжёлым, сладковатым газом, от которого перехватывает дыхание, темнеет в глазах и отказывают конечности. Я боялась этого газа с мучительным, головокружительным влечением — и хотела бы научиться им дышать, но… нет. Ведь однажды её дыхание остановится — и эта нежность разорвёт меня на части.
— Хорошо, — легко согласилась Софи. — Пойдём спать? День был долгий.
— Я не хочу.
— Тогда побудешь со мной, пока я не усну?
Она легонько потянула меня за руку, и я позволила. Я бы позволила ей вести себя куда угодно — хоть на край света. А потом с края — вниз…
В комнате было тихо. Только кондиционер выдыхал стерильный, безжизненный воздух. Софи отвернулась к стене, а я прижалась лицом к её затылку. Её дыхание было порывистым, чужим — и при этом невыносимо спокойным ритмом в хаосе моего сердцебиения. Я крала это тепло, этот покой, как голодный пёс — жадно, с оглядкой, зная, что меня сейчас прогонят.
И тогда, уже на грани сна, её голос всплыл из темноты, едва различимый:
— Самые ценные мгновения — это те, которые у нас вот-вот отберут. Как же хочется потуже набить ими карманы… До отвращения… До боли…
«У тебя полные карманы, Софи», — подумалось мне. — «Луна, море, отец, который назвал тебя разочарованием, но… живой. А у меня в карманах дыры, в которые проваливается всё».
— Но ты же знаешь, — тихо произнесла я, — все эти мгновения сбегут, оставив лишь тусклые отражения в памяти.
Софи не отозвалась. Её дыхание стало размеренным, глубоким — она уплыла, а я осталась на берегу, с камнями в карманах.
— В этом наше проклятие и благословение, — пробормотала я в темноту.
Наше общее проклятие, и моё личное — бодрствовать, пока она спит. Наша общая участь и наш общий грех — в том, чтобы пытаться удержать нечто, что удержать невозможно, и называть эту попытку «жизнью».
Полежав ещё немного рядом с Софи, я встала, на цыпочках прокралась к двери и вышла на галерею с видом на внутренний дворик. Сквозь сонную тишину дома пробивалась едва различимая музыка — этажом ниже. Тот же балкончик, над которым полчаса назад мы любовались Луной. Только другое одиночество.
Спустившись на второй этаж, я увидела в качалке давешнего ворчливого старика. Из колонки на журнальном столике струилась тихая мелодия, рядом горела тусклая портативная лампа. Почувствовав чужое присутствие, старик, даже не обернувшись, проскрипел:
— Тебе тоже не спится? Можешь присесть, если хочешь — место свободно.
Он указал на маленький раскладной стульчик напротив столика, у самых перил. «Он сам его сюда поставил? Ждал собеседников? А может, ждал меня?»
— Выкладываю карты на стол — я всё слышал, — проскрипел он, не оборачиваясь. — Сидел тут, на своём любимом месте… Думал, наконец-то побуду в тишине. Ан нет.
— Вот как? — с притворным равнодушием полуспросила я. — А для кого здесь второй стул?
— Для моей покойной жены, — буркнул старик. — Но ты можешь посидеть немного, пока она отсутствует.
— Значит, теперь вы знаете, кто я?
— За язык тебя никто не тянул, — заявил он и покосился на меня — без опаски, с какой-то житейской усталостью. — Впрочем, откуда я знаю, что ты выдумала, а что было на самом деле? Мне, по правде говоря, плевать на твои похождения — кровавые или нет. Своих забот хватает…
Старик снова ворчал, и я уже ожидала от него какой-нибудь гадости. Тем не менее, странным образом мне не претила его компания — наверное, потому что он был прямолинеен, открыт и обезоруживающе откровенен.
Я подошла и заняла матерчатый стульчик.
Ниже по улице горели завлекающие огни прилавков — магазинчики с сувенирами для туристов работали круглосуточно. Внизу, под балконом с гиканьем проследовала шумно орущая компания в разноцветных нарядах.
— Взрослые дети, которые никогда не вырастут, — проворчал старик. — Я бы уже давно отсюда съехал, да вид уж больно хорош… К тому же — куда? Везде эта распущенность, безделье, деградация. Молодёжь всё тупее, они уже неспособны нести малейшую ответственность. Не могут даже пустую обёртку до мусорки донести — что уж говорить о более серьёзных вещах вроде семьи и детей?
— Во все времена старшие поколения говорили так о младших, — сказала я.
— Да-да, Сократ и всё такое. — Он раздражённо махнул рукой. — Нынешняя молодёжь привыкла к роскоши, и так далее… Но тогда молодёжь ещё вырастала — а эти уже не вырастут… Но знаешь, что? Мне их не жалко. Скоро они окончательно засрут планету и сделают её непригодной для жизни — и поделом им.
— Откуда в вас такой пессимизм?