— Наверное, она такой и должна быть, — предположила я. — Это время исследований, когда ты пробуешь всё вокруг, чувствуешь всё особенно остро. Набираешься знаний перед зрелостью.
— Ты молода, но у тебя в глазах — кладбище. — сказал старый Серхио. — Я вижу в тебе одну лишь тоску. Вы все сейчас такие… Мечетесь, как опавшие листья на ветру. Творите какие-то глупости, спите с кем попало, а потом мучаетесь виной. Почему? Потому что влюбляться вы научились, а любить — нет. Влюблённость — это буря, а любовь — это почва, на которой после неё что-то растёт. А у вас почвы нет. Одна пыль.
— Вы ошибаетесь, — возразила я. — Вы просто забыли, каково это — быть молодым.
— Может быть, так оно и есть, — неожиданно добродушно сказал он. — Если подумать — давно уже забыл.
— И моя тоска не от влюблённости или от любви, — продолжала я. — Это другая тоска, которая была задолго до того, как я повстречала Софи. Тоска от бесконечных потерь и от предчувствия новых утрат. Неизбежных… Я не просто думаю — я чувствую это. Оно всегда со мной.
— Мне сто один год, милочка, — снисходительно сказал старик. — Я давно уже встретил декабрь человеческой жизни. Встретил и проживаю его честно, с гордо поднятой головой… Поверь, не тебе соревноваться со мной в длине списка потерь. — Он слегка подался вперёд и внимательно всмотрелся мне в глаза. — Но теперь я знаю, к кому обратиться, если мне нужно будет испить печали.
Я не знала, как поблагодарить его за то, что он, кажется, признал во мне равную — не по возрасту, а по тяжести ноши.
— Неужели всё так плохо? — Голос предательски подвёл, и я еле услышала себя.
— Когда теряешь любимого человека, уходит и тот образ тебя, который он создал, — сказал Серхио, пожав плечами. — Он себе вообразил, что ты — весёлая девчонка, и скоро ты уже считаешь себя таковой. Стоит вам расстаться — и ты опять становишься той, кем была раньше, потому что другие не видят в тебе того, что видел он. Да и сама ты так не считала — наверное, поэтому без поддержки извне твой образ меняется.
— Ломается, — прошептала я.
— Суть одна, — сказал Серхио. — Именно поэтому так трудно терять близких, ведь с ними уходит часть тебя. Может, выдуманная, но с ней… пустоты было меньше… Ладно. — Он крякнул, с трудом поднялся с кресла и взял свою палку. — Засиделся я тут с тобой. Пойду прилягу — может, удастся наконец всхрапнуть.
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной, — ответил Серхио. И, будто подбрасывая монету на счастье, добавил через плечо: — Держись за Софию. Хорошая она. Лучшая из всех, кого я знаю, пожалуй… Мужика, конечно, тебе не заменит, но будет другом до конца.
Его шаркающие шаги растворились в темноте коридора. Щелчок замка, вздох — и внизу погас свет. Как будто выключили одного из последних хранителей старого мира. Мы с ним были из одного племени — племени тех, кто остался охранять руины. А теперь я осталась одна, прижатая к перилам ночью.
«Держись». Как будто он дал мне хлипкую, растрёпанную верёвку и сказал: «Вот тебе спасение, только смотри, не порви».
Ветер поднимал с улицы запах горячего асфальта и далёкой соли. Внизу пронеслась редкая машина — свет от фар врезался в стену дома напротив и тут же умер. Я подняла голову — над крышами развернулось звёздное покрывало.
Меня охватило странное чувство… подвешенности. Будто я застряла в щели между «сейчас» и рассветом, и каждая секунда этой закрывавшейся двери давила на меня своей хрупкой, невероятной ценностью. Как последний глоток воды в пустыне. Будучи в одиночестве, я больше не была одинока — вокруг царили прохлада, свежесть, давно растаявшее зарево ушедшего Солнца. Далеко внизу море, укутанное зелёными берегами, спало и видело вечные сны.
Тело просилось вниз — бродить в темноте, дышать тишиной и перезвоном ночных сверчков, а душа хотела раствориться в этой ночи, исчезнуть в ней без следа, хотела продлить её до скончания времён и отправиться за горизонт к спящему солнцу. Воля же, слабая и усталая, просто поволокла меня обратно в квартиру, мимо журнального столика, мимо качалки, которая ещё хранила тепло старика, по отполированным плиткам сквозь треск ночных сверчков.
С трудом проглотив тяжёлый ком, подступивший к горлу, я тихо разделась и улеглась, стараясь не потревожить спокойный сон подруги, укрытой тьмой до подбородка…
… Бойкая мелодия ворвалась в уходящий сон, бросилась на меня со всех сторон, и над самым ухом зазвучал голос:
— С вами я, Бенита Альварес, и мы начинаем утренний выпуск новостей…
Я распахнула глаза — было ровно девять часов утра. На стене развернулась проекция с изображением ведущей в чёрном хиджабе, а из кухни сквозь сочное шкворчание донёсся голос Софи:
— Прости, пожалуйста… У меня всегда установлен будильник на девять. Привыкла просыпаться под новости, когда я дома.
… — Лидер пиросианского движения «Фуэрца дель Камбио» Альберт Отеро объявлен в межпланетный розыск, — уверенно и с расстановкой вещала ведущая. — За его поимку или ликвидацию Конфедерация обещает пятьсот миллиардов меритов, открыт приём заявок на участие в миротворческой операции от добровольцев…
«Ликвидация и Альберт», — подумала я. — «Я бы никогда не поставила эти два слова рядом, но… теперь и для него наступил черёд стать целью на охоте».
… — Космофлот готовит к переброске в систему Мю Льва линейный корабль «Голиаф» с прототипом грузового гиперпространственного двигателя. Директор Департамента Обороны заявил, что Конфедерация не потерпит сепаратизма — особенно в столь тяжёлый момент, когда человечеству нужно сплотиться и объединить усилия перед внешней угрозой. Власти намерены дать отпор террористам любыми средствами, и даже выключенные Врата не смогут помешать справедливости восторжествовать. Учёные тем временем работают над тем, чтобы перезапустить Врата — по прогнозам специалистов, на то, чтобы разобраться в их устройстве, понадобится от трёх до шести месяцев…
На экране возникла тёмная громада — маленькие кораблики инженерных служб, словно мухи, облепили широкий чёрный тор, загибавшийся к горизонту. Сверкали вспышки, мелькали лучи фонарей.
Рядом появилась Софи и водрузила на журнальный столик поднос с двумя тарелками и парой чашек дымящегося кофе. Я выползла из постели, мы уселись бок о бок на полу, привалившись к боковине кровати, и уставились в телевизор.
… — Список ультрабогачей пополнился ещё одним квадриллионером — девятым по счёту. Им стал германский банкир Хамид аль Шазад, управляющий межпланетными финансовыми активами на сумму более шести квадриллионов, а его личное состояние теперь составляет квадриллион меритов… На данный момент ноль целых три сотых процента резидентов Сектора владеет девяносто девятью с половиной процентами мировых ресурсов…
«Квадриллион?! Сумма, на которую можно было бы купить… или спасти целую планету. Но в один карман… Куда столько? И когда же они наконец нажрутся досыта?»