Рука её скользнула под край футболки, заставляя каждый мускул сжаться в пружину, будто по коже провели лезвием — оставляя след, почти порез. Мышечный рефлекс, как перед ударом, которого не видишь, но уже ждёшь всем телом. Прикосновение было не желанным — оно было неизбежным.
Её губы коснулись моей шеи. Этот поцелуй казался печатью, клеймом о собственности, выжженной поверх отчаяния. Её язык скользнул по моей коже — то ли с голодом, то ли с беззвучной мольбой.
Она не просто прижималась — она вдавливалась в меня, а её пальцы не ласкали, а цеплялись за мои плечи, за рёбра, за всё, что могли нащупать — как тонущий цепляется за спасителя, утягивая его под воду. Этим движением, этим почти паническим продавливанием она беззвучно кричала: сотри меня, замени собой, стань моим забвением.
И я не отталкивала её — не могла. Я просто перестала держать оборону. Её тело, её плоть и голод уже сказали всё, что мой разум не был готов услышать.
— Лиза… — её шёпот обжёг ухо. — Я чувствую, как ты отдаляешься. Но разреши… разреши мне… хотя бы на минуту… перестать быть собой…
«А кем ты станешь?» — завыло во мне. — «Призраком в моих руках? И кем буду я? Кем ты меня видишь? Панацеей для твоей души? Но я же не спасение, Софи, я ходячий труп… Ты ищешь жизни в трупе. И я позволю тебе, потому что трупу уже нечего терять…»
Когда её губы вновь коснулись моего горла, по спине побежали мурашки — древний, животный сигнал о том, что замок щёлкнул, кто-то вошёл в мой личный ад без моего разрешения, а я… просто наблюдаю. Моя рука, безжизненный мехапротез, медленно, будто против воли, поднялась и легла ей на спину. Это всё, на что я была способна.
Она обняла меня, и время остановилось — лишь её частое, сбивчивое дыхание отмеряло секунды. Я целовала её слёзы, слизывала её пот — не из нежности, а из отчаяния, пытаясь своим ядом нейтрализовать тот, что струился по её венам.
Мы занимались любовью, словно хоронили друг в друге всё, что в нас ещё могло чувствовать боль. Каждое чудовищно ласковое прикосновение было попыткой залатать дыру в собственной душе чужим телом, и в этой тихой, отчаянной борьбе двух утопающих родилось что-то страшное и прекрасное.
Нет, не любовь.
Это был договор о совместном падении…
Когда всё было кончено, её тело содрогнулось и обмякло, а глухой, подавленный стон растворился в жаркой комнате. Дыхание наконец выровнялось, став глубоким и умиротворённым. Я лежала, глядя в потолок, и в голове крутилась одна-единственная, простая, ужасная мысль: «Это случилось. Я впустила её. И теперь она обречена… как и я — потому что теперь мне есть что терять…»
Вечер наступал медленно, нехотя. Горы укутывались дымкой, облака плыли рваными перьями, выкрашенными в багрянец невидимого солнца, а сумерки принесли прохладу — но не облегчение, а лишь новую форму усталости. Она шла вместе с тёплым ветром откуда-то из-за седых сопок, падала на степь и едва слышно подвывала в ловушке внутреннего дворика. Давешняя калитка была почти под нами, и с балкона я наблюдала те самые растения, которым по велению вздорного старика дарила драгоценную влагу несколькими часами ранее.
Кофе стоял между нами в белых фарфоровых чашках. Нейтральный наблюдатель — дымился, остывал и ни о чём не спрашивал. Третий за столом, которому мы ничего не должны были объяснять.
— Ты сделала то, что хотела? — спросила я.
— В общем, да. — Софи неопределённо мотнула головой. — Зашла через папин компьютер в сеть базы, загнала на расшифровку массив данных с астероида. Не знаю, сколько времени это займёт, но нейросеть должна справиться быстро. Лишь бы никто не заметил падения производительности на других операциях…
Со стороны гор к нам вламывались какие-то новые звуки — потрескивания и могучие раскаты, словно раз за разом в одной и той же точке за щербатыми утёсами сталкивались облака, порождая оглушительные электрические взрывы с напряжением в миллионы вольт.
— Помимо того, что ты инженер, ты ещё и хакер? — я удивилась — так легко и непринуждённо она всё это сказала, будто делала каждый день.
— Да прям уж. — Софи усмехнулась и сделала глоток. Рефлекторно поморщилась, когда ещё один, особенно сильный раскат захлестнул наш балкончик. — Папа свой пароль удалённого доступа уже лет десять не менял, а я за это время успела изучить сеть вдоль и поперёк. Они там вообще забыли о безопасности, все на расслабоне. Они все думают — чего напрягаться? Космофлот исправно даёт деньги за аренду базы, «Крайслер» с подрядчиками обслуживает корабли… Знай себе, сдавай площади да поглядывай за автоматикой, чтобы флотские друг в друга не вреза́лись и не сыпались кусками на головы персонала… Но теперь-то всё точно изменится.
— Почему? — спросила я.
Она ответила не взглядом, а рукой — легонько положила ладонь мне на запястье, как если бы проверяла пульс. Я не отдёрнула руку — как сделала бы это двумя часами ранее.
— Та история с Вратами… Наша с тобой история. — Она взглянула на меня и улыбнулась. — Там какая-то большая суета, связанная с Пиросом. Идут приготовления… Ты же слышишь, да? Весь день гудят, как пчёлы — аж уши закладывает… Папе теперь не до отдыха.
— А кем числится твой отец? — спросила я, повысив голос, стараясь перебить шум.
— Он командир базы и, наверное, самый дисциплинированный человек здесь… Но это не его! — Софи смотрела куда-то вперёд, а я невольно любовалась филигранным профилем её лица. — Я из года в год вижу, как в нём гаснет огонь. Он задыхается в этом тухлом бюрократическом болоте. Ему кажется, что его похоронили заживо в этой должности, списали за ненадобностью, и в чём-то он прав — что может быть хуже для боевого офицера, чем сидеть на складе? Пусть даже за огромную зарплату…
Я проследила за взглядом Софи и повернула голову на звук. Неторопливо поднимаясь и помигивая многочисленными огнями, из-за горы показалась титаническая летающая машина. Чёрная, продолговатая, с рублеными изломами линий, она рокотала и трещала, ослепляя точками многочисленных двигателей, словно синими факелами десятков сварочных горелок. Рядом с ней, почти теряясь на фоне громады, нетерпеливо кружили полдюжины кораблей поменьше.
До взлетающего сверхтяжёлого военного корабля отсюда было километров десять, но пол под нами ходил ходуном. Под ударами раскатистого гула мы наблюдали за кружащей вдали россыпью огней, пока нагруженный исполин преодолевал притяжение Земли и натужно отдалялся от поверхности.
— Они что, загнали «Голиаф» на наземную базу?! — воскликнула я.
— Нет, ты что?! Это же «Колеоптера», транспортник! «Голиаф» раз в пять больше — и он никогда не сядет на Земле, потому что потом уже не сможет взлететь!.. Пошли отсюда! — Софи показала большим пальцем через плечо. — Здесь стало слишком громко!
Закрыв за собой балкон, мы прошли сквозь квартиру и выбрались на внешнюю балюстраду — здесь гул и треск были не такими оглушающими. Облокотившись на перила, мы глядели на вечернее море в отблесках уходящего дня. Правее, дальше по побережью, мерцало зарево курортного городка — там песчаная береговая линия представляла собой сплошной прогулочный бульвар со жмущимися к нему дорогими отелями, утопающими в яркой иллюминации.
Проследив за моим взглядом, Софи пояснила: