— Знаю, Ваня, каких усилий тебе стоило найти это место ради меня.
— Они не стоят рядом с теми, которые тебе придётся приложить, — заметил он. — Для того, чтобы смириться с правдой, которую ты можешь узнать… Может, ну его?
— Нет, мне нужно знать наверняка, — твёрдо сказала я. — Вводи посадочные координаты. Чем скорее начнём — тем быстрее закончим…
— Температура за бортом: минус сто девять градусов, — бесстрастно заявила Надюша. — Влажность воздуха: сто процентов. Скорость ветра: ноль метров в секунду. Покидать корабль без защитного снаряжения не рекомендуется.
Стоя рядом со мной в переходном шлюзе, Марк в последний раз проверял крепёжные элементы на моём скафандре. Громоздкий защитный костюм скрипел на сгибах и давил на плечи — старая, неудачная модель, — но тревожило не это. Тревожила тишина. Та, что ждала снаружи.
Былая решимость таяла на глазах, и я начинала жалеть о том, что сподвигла друзей на этот полёт. А если точнее, как одержимая носилась с идеей поиска отчего дома почти полгода. И вот наконец я здесь…
Глядя в стену шлюза невидящими глазами, я выдавила из себя:
— Надюша, открывай.
Воздух с болезненным свистом вырывался из шлюза, заставляя скафандр слегка сжаться. Тело постепенно становилось всё тяжелее, а кислородный баллон тянул вниз — искусственная корабельная гравитация была намного слабее планетарной. Переходный шлюз начал вращение, и через полминуты… ничего. Ни шипения, ни гула вентиляторов — абсолютная, звонкая тишина ворвалась внутрь, давя на барабанные перепонки пустотой.
Перед глазами стояла плотная молочно-бирюзовая стена кислородных испарений — они простирались по всей солнечной стороне Кенгено, поднимаясь к вечеру на высоту нескольких километров, где ночью остывали и падали вниз, смешиваясь с ниспадающим студёным паром, который вновь оседал на ледяной корке голубоватыми кристаллами. В открывшемся предо мной молоке тумана не было видно ничего. Вообще ничего.
— Дед, включай эхолокацию, — попросил Марк. — Мы ждём картинку.
— Готово, принимайте, — отозвался дядя Ваня.
На визоре шлема проступили контуры поверхности под шлюзом. Вдалеке возвышались причудливые остроконечные шипы — неровные зубцы гигантской кардиограммы, застывшей на последнем, смертельном пике. И чем дальше вправо, тем зубцы стихали, сглаживались, превращаясь в безжизненные снежно-ледяные барханы. Линия уходила в ноль. «Что это?» — подумала я. — «Стылые сталагмиты? Бывшие деревья, в непреходящей муке воздевшие ветви к небу, да так и застывшие в немом крике? Или, быть может, вырванный чёрным ураганом ручей, чьи воды закаменели, так и не добравшись до земли?»
Марк сделал несколько шагов вперёд и аккуратно спустился на белую поверхность. Обернулся ко мне, наполовину скрытый плотнейшим туманом из всех, когда-либо виданных миром. Некоторое время я стояла, никак не решаясь выйти — хотелось втащить Марка обратно и закрыть проклятый шлюз. Скинуть с себя скафандр и запереться в своей каюте — забиться в самый её дальний угол, куда не доберётся эта абсолютно неподвижная и мёртвая тишина.
Наконец я переборола себя и подошла к краю. Марк предусмотрительно подхватил меня на руки и аккуратно спустил вниз, на твёрдый бело-лазоревый наст. Он был словно камень — я никогда не видела такого крепкого наста, который не трескался даже под весом прыгающего и скачущего на нём Марка.
— А вот, кажется, и твой дом, — донёсся из коммуникатора его негромкий голос. — Двести метров. Стоит себе преспокойно, как ни в чём не бывало.
Впереди вырисовывались тонкие обводы лежащей плашмя прямоугольной коробки одноэтажного домика, позади которой вырастали всё те же острые шипы нечеловеческой кардиограммы… «Нет, я всё-таки сделаю это — я ведь не зря проделала этот далёкий путь, не напрасно сражалась внутри себя, чтобы выйти на этот голубоватый снег. Я обязательно смогу…»
Я решительно направилась вперёд по слегка волнистому насту, а прямоугольник вырастал впереди бесконечно громадным кукольным домиком, нарисованным простым карандашом на невообразимом листе бумаги. С каждым импульсом эхолокатора на визоре проступали рёбра запертых окон, мельчайшие изгибы досок. Я шла, вытянув вперёд руку — и она наконец коснулась скрытой в молоке стены. Заиндевевшее дерево было похоже на стекло, оно будто бы тонко вибрировало под ладонью, отдаваясь неуловимым звоном по всей конструкции дома.
Крыльцо находилось с противоположной стороны, и я пошла вдоль стены, неслышно ведя закованными в бета-ткань механическими пальцами по её поверхности. Горизонтальная доска… Ещё одна… Опорная балка… Ладонь скользила по боку стеклянного домика, и я вдруг подумала: «Наверное, стоит хорошенько ударить по нему кулаком, и он треснет, рассыплется на мельчайшие искры и превратится в огромную гору блестящих осколков».
Завернув за угол, я ступила на нижнюю ступень крыльца — и наконец услышала звук. Едва слышный скрип — даже не скрип, а звенящее трепетание, мучительный стон готового взорваться от перенапряжения стеклянного сосуда, до краёв заполненного ледяным монолитом. Перенеся свой вес на ногу, я выжидающе напряглась. Ступень выдержала — и я шагнула на следующую. Одну за другой я преодолевала звенящие и гудящие ступени, и наконец оказалась у входной двери.
Эхолокатор показывал, что дом был полностью запечатан, все окна были наглухо задраены, а дверь — закрыта. Взявшись за ручку, я попыталась повернуть её. Тщетно — механизм промёрз намертво.
— Не открывается? — спросил дядя Ваня в коммуникаторе, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.
— Нет, здесь всё замёрзло, остаётся только ломать.
— Аккуратнее там, не обвали себе на голову всю конструкцию, — напутствовал Марк.
Я включила кинетику и отошла на пару шагов. К звону досок примешался свист ультразвука, я хорошенько прицелилась и со всего размаху ударила ногой в замок. Скафандр помешал, удар получился косым и вполсилы, но дверь с оглушительным стеклянным звоном распахнулась внутрь, в темноту.
Кристаллики инея покрывали пол, стены, потолок — даже в блёклом и тусклом тумане они поблёскивали, вспыхивая редкими искрами.
Шаг.
Медленный, как во сне.
Под ногой — оглушительный, сухой хруст.
Не иней хрустит, а хрустит сама память, рассыпаясь в ледяную пыль.