В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Анатолий Петрович накрыл диск телефона ладонью, сказал насмешливо:

— Может, пока отложим просветление мозгов Лосева? Тем более что это не очень простая операция. Я давно вожусь с этим человеком. Терпение мое лопнуло. Завтра же поеду с ним к Комарковой и заставлю на коленях вымаливать прощение.

— Давненько я не видал ее. А когда-то она для меня...

Кондрашов не договорил, хотя чувствовал, что Соколов ждет, чем все-таки он закончит мысль.

— Может, и свой грех чувствуешь перед Комарковой?

Кондрашов потрогал кадык, будто унимая боль в горле, ответил уклончиво:

— Старуха сама кое в чем виновата. Вы же знаете, какой у нее характер. — Полистал бумаги на столе. — Кстати, вот она, сводка за прошлую декаду. Во многом выровнялись, Анатолий Петрович.

Соколова покоробило, что Кондрашов так легко сменил тему. «Ишь ты, как просто отмахнулся. Отчего это? Очерствел? Надорвался так, что уже ни своей, ни чужой боли не чувствует? Вон как демонстративно в сводку уткнулся».

— Это хорошо, что выровнялись, — после долгого молчания ответил он, как бы все дальше уходя в густую тень отчуждения. — А у Комарковой драма, да еще какая. И мы с тобой в том виноваты в первую голову. Но об этом потом. И учти, о твоем стиле «волчок» тоже кое-что выскажу.

— Стружку будете снимать, — со вздохом страстотерпца предположил Кондрашов.

— Нет, Александр Степанович, все гораздо сложнее. По возрасту мы с тобой почти одногодки, да и уже немало лет везем общий воз. Есть все основания для откровенного разговора, что называется на равных.

...И вот Соколов снова один на один с секретарем Серпилинского райкома. Открыл окно кабинета, какое-то время смотрел на зеленый сквер, чувствуя за спиной тяжелое, настороженное молчание Кондрашова.

— А знаешь, Александр Степанович, что ты мот и транжир? — спросил Соколов, не оборачиваясь. — Да, да, ты мот и транжир! Силы свои расходуешь бестолково, безответственно, да еще при этом, наверное, гордишься своим горением.

— Какая уж тут к черту гордость.

Анатолий Петрович сел на подоконник.

— Я наблюдал за тобой во всяких ситуациях. И если бы не был ты талантливым человеком, не имел точного глаза, острого ума, дьявольской выносливости — погиб бы как руководитель в два счета, превратился бы в Курносова. Хорошо, что, помимо сотни второстепенных, абсолютно не твоих дел, ты все-таки умудряешься сделать и свое, главное. Но насколько все это было бы добротнее без твоего стиля «волчок». А суть этого стиля вот в чем: жми на износ, свалит инфаркт — заменят другим, незаменимых людей у нас нет.

— Жмем на износ, это верно. Настолько привыкли — совершенно в порядке вещей, — уныло согласился Кондрашов.

— Да, брат, нахрапом в своих делах берешь, неврастенической взвинченностью. Вот пришло в голову посмотреть на все это...

Соколов не договорил, подошел к столу, взял несколько листов из стопки чистой бумаги, накрыл стул.

— У тебя сигара есть?

— Сигарета?

— Нет, сэр, именно сигара...

— Только в кино видел, Анатолий Петрович.

— Ну что ж, придется тебе вообразить сигару в моих зубах, — сказал Соколов, небрежно усаживаясь в кресло и закидывая ноги на стул. — Перед вами, сэр, директор одной из фирм мистера Рокфеллера — ваш идеологический неприятель и соперник в соревновании двух систем.

Соколов помолчал, не меняя позы, внимательно наблюдая за выражением лица Кондрашова. А тот не скрывал своего недоумения.

Опустив ноги на пол, Анатолий Петрович спросил, угрюмо нахохлившись:

— Тебе не приходило в голову сравнить свой стиль «волчок» со стилем какого-нибудь вышколенного делового человека, который служит, допустим, все тому же Рокфеллеру? Причем служит верой и правдой, боясь, что вылетит к черту в два счета, как только не рассчитает собственные силы, зашьется.

— Что-то мудреное очень, — будто моля о пощаде, сказал Кондрашов. — Никак не могу вынырнуть из омута житейской текучки... насущное замордовало...

— Так я тоже о насущном! Борьба-то двух систем идет. И не следует думать, что преимущества нашей системы делают свое историческое дело сами по себе, как некий божий дух. Ну, ну, вынырни из омута текучки, вдумайся в то, что меня тревожит лично в тебе.

— Пытаюсь, Анатолий Петрович.