В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Свое падение Лосев объяснял Браташу очень просто: «За что-то невзлюбил меня Соколов. Непонятный он человек. Буянов — тот был весь на виду, душа нараспашку, а этот с какими-то хитрыми замочками, никак ключ не подберешь».

Повергала Лосева в недоумение политика Соколова в расстановке кадров. Наблюдал за изменениями в руководстве области и ломал голову: какова же логика перемен? Оттирает Соколов каждого, кто был в чести у Буянова? Нет, не всегда. Кажется, терпит даже тех, кто до сих пор вздыхает по Буянову, не скрывая, что новый секретарь, в их представлении, в сравнении с прежним все равно что кукушка с ястребом. Однако по нраву Соколову и такие, как вот этот Зимин. Да ведь Буянов и на пушечный выстрел к себе не подпускал Зимина, сколько раз порол его на совещаниях за норов, амбицию. «Удивляюсь Соколову, — однажды признался Лосев Браташу, — почему он так Зимина поддерживает? Да он же сам до крови будет царапаться о его колючки. Нет, не уживутся два медведя в одной берлоге». — «Не все любят безусловную покладистость, — возразил Браташ, — видно, Соколов понимает, что за покладистостью бездарность иногда уютно устраивается. А колючий — тот думать умеет, свое мнение отстаивать». — «Свое мнение, — передразнил в сердцах Лосев. — Я тоже свое мнение отстаивал перед Соколовым, а что получилось?»

«Получилось, что нынешнее время предпочло Зимина Лосеву, — размышлял потом Браташ один на один с блокнотом. — Осмыслить надо нечто очень существенное: насколько общее и закономерное явление — Зимины на смену Лосевым».

Занимала эта мысль Браташа и сегодня. Он знал, что с основным докладом об охране земли должен был выступить председатель облисполкома. Браташу приходилось уже не однажды слушать Зимина. Не претендуя на роль пламенного оратора, он умел думать за трибуной, озабоченно размышлять о вещах земных, конкретных. Впрочем, такой же стиль и у Соколова. Нравилось Браташу, что между секретарем обкома и председателем облисполкома нет того непонятного распределения ролей, как было в пору Буянова.

Находил возможным и нужным Буянов порой оборвать прямо на людях председателя облисполкома Каткова, выставить его в неприглядном свете, этаким козлом отпущения самых тяжких грехов, в которых не худо было бы прежде всего самому покаяться. И Катков все покорно сносил, безропотный, с темными, печальными глазами. Был он покладистым человеком, и, наверное, так удобнее жилось ему на свете, несмотря на печаль в глазах. И вот это особенно бесило Браташа. Зачем Катков унижается, зачем так откровенно поступается своим человеческим достоинством? Да вскинь голову, возрази! Если не на людях, то один на один дай отпор Буянову, может, он в этом больше всего нуждается.

Так не однажды когда-то думал Браташ. Сегодня об этом вспомнилось особенно настойчиво, потому что напрашивалось невольное сравнение.

Браташ знал, что Соколов с Зиминым иногда очень напряженно спорят. Но тут было все честно, тут выясняли истину равные, уважающие друг друга люди. Видно, в том и секрет, что Соколову необходим умный деятельный соратник. Но неужели Буянов не нуждался в таких соратниках?

Буянов. Опять Буянов. Чувствует Браташ, что ничего не сможет понять ни во вчерашних делах этой области, ни в сегодняшних без многомерного взгляда на этого недюжинного человека. Что сохранили от Буянова его преемники, от чего отрешились? Сумеют ли сберечь то, чем славен был духовный золотой фонд Буяновых, сумеют ли избавиться от их пороков?

Да, тихая, покорная печаль в глазах Каткова, как она порой больно отзывалась в душе Браташа. И каково же было его негодование, когда понял он, что за этой печалью кроется своеобразное прекраснодушие, мимикрия не столь уж и недовольного своей судьбой иждивенца.

Зимину ненавистно и прекраснодушие и тем более иждивенчество. Был он угловатый, с широченными плечами. Браташу нравилось его лицо простолюдина, с крепкими скулами, с медвежьими глазами. И вместе с тем Зимин был истинный интеллигент, признанный агроном с кандидатской степенью.

Около полутора часов длился доклад Зимина. Знал председатель, в каком состоянии находятся земельные угодья области, знал хозяев земли и радивых и нерадивых.

— Здесь собрались не только те, кто бережет землю, но и те, кто губит ее.

Зимин многозначительно помолчал, внимательно оглядывая притихший зал, ища встречи взглядом с теми, кому был намерен высказать беспощадный упрек. Вот он один из них — секретарь Щегловского райсовета Синицын.

— Товарищ Синицын, с вашего позволения, зачитаю составленное вами предписание. Важная, о‑о-очень важная бумага, даже гербовой печатью скреплена. Вот убедитесь, товарищи!

Зимин высоко поднимает лист бумаги.

— Впрочем, прошу вас, подойдите сюда и зачитайте сей документ сами. Это не так и страшно, что вы отберете несколько минут моего регламента. Куда страшнее другое...

Зал напряженно наблюдает, как поднимается в задних рядах худощавый сутулый человек в очках, нерешительно подходит к трибуне.

— Прошу вас, прочтите, — Зимин протягивает Синицыну лист бумаги, облокачивается о трибуну, терпеливо ждет.

— «Председателю колхоза «Ударник», — читает Синицын, прокашливаясь.

— Громче! Не мямли! — крикнул Ганин из зала.

— «Председателю колхоза «Ударник» товарищу М. Н. Курагину. Выделить земельные участки: киносети 0,5 га, нефтебазе 0,5 га, турбазе 0,6 га, райфо 0,4 га, пенсионерам 0,7 га, типографии 0,3 га, нарсуду 0,24 га».

— Ну и как, товарищ Синицын, послушался вас председатель колхоза Курагин?

— Пока нет, Сергей Павлович.

— Пока нет. Вы же знаете закон: сначала преврати в пашню бросовую землю — столько же, сколько просишь у колхоза, или возмести стоимость этих работ. А тут секретарь райсовета пишет бумагу выдать столько-то гектаров земли, как будто речь идет о килограмме гвоздей или о банном венике! Товарищи, неужели у нас возможно подобное?!

И такое недоумение отразилось на лице Зимина, что Синицын потерянно развел руками, сказал едва слышно:

— Сам не пойму, как это получилось...

— И не поймете, пока не загонят вам ежа вот сюда — под череп! — Зимин прижал огромные загорелые ручищи к шишковатому лбу, постоял так мгновение-другое, как бы говоря: у меня этот беспощадный еж давно сидит под черепом.

Зимин еще не однажды завязывал диалог с теми, кого следовало устыдить, высмеять, и с теми, кого следовало поставить в хороший пример, порой уступал на минуту-другую трибуну, если чувствовал, что собеседник может подчеркнуть, дополнить его мысль. Создавалось впечатление, что здесь каждый в зале ждал, что ему придется вклиниться в доклад вольно или невольно, а потому ухо надо держать востро.

В сущности, то же самое делал и Соколов. Начал он свое выступление с вопроса Горшкову. И можно было тот вопрос назвать язвительным, если бы не прозвучал он так горько:

— Как вам дышалось, Андрей Силыч, у оврагов?